Чтение онлайн

Издревле повелось пред битвой поединок единоличный устраивать. Чей воин в нем победу одержать сможет, войску тому и победа дарована будет.

Выбор на Воеводу пал. Воин северный вкруг богатыря младого, как оса, вьется, мечом коротким ужалить норовит. А тот, аж взмок весь, от ударов быстрых уворачиваясь, пот под шлемом глаза заливать начал.

Сбросил тогда сын волхва доспехи свои пудовые, меч легкий достал и глаза прикрыл. Бросился древлянин на противника беззащитного. Только увернулся тот от удара смертельного и оружие свое в грудь нападавшего вонзил. Но и сам рану глубокую в бок получил и рядом с воином поверженным рухнул.

Но не помер Воевода от раны полученной. Дочь богатыря славного его выходила и от смерти спасла. Пока он в бреду метался, тряпицею мокрой жар остужала, губы сухие водицею смачивала.

Как пришел в себя воин раненый, так сразу деву статную и увидал. И никого краше её на свете целом для него не было. Влюбился Воевода в спасительницу свою, а вскоре и свадебку сыграли. Через год Елизаветушка, доченька любимая, родилась. Тогда и пожаловал князь старый за подвиги ратные деревеньку у леса Заповедного.

Но не часто воину дома бывать приходилось. Много еще битв великих на долю его пришлось. Только во сне стали они одним сражением долгим казаться. И каждый раз дух, что из капища вместе с ним ушел, рядом с Воеводою бился. И часто удары смертельные от него отводил.

Заехал как-то в град престольный рыцарь заморский — Барон Иероним фон Мюнх. Конь попоною узорчатый покрыт, из шлема перья разноцветные торчат. Княжич в честь него пир задал. И как гость медовухи три ковша отведал да осетриной паровой закусил, стал о подвигах своих рассказывать. [138]

Встретил, говорит, у леса на опушке гадательницу странную. По Книге волшебной предсказывать та будущее умела. И выпало барону с чудищем невиданным биться. Передняя часть у него лошадиная, а задняя — змеиная. Глаза — огромадные. От взгляда одного трава жухнет и люди замертво падают. Из пасти дым валит, огонь вырывается, а на спине четыре крыла перепончатых.

Долго Барон думал, как чудищу страшному на глаза не попасться. И порешил щит свой до такого блеска натереть, чтоб отраженье собственное видеть в нем можно было. [139]

Выходило со слов рыцаря заморского, будто испугался змей воина грозного и наутек бросился. Но на горе его солнце из-за туч выглянуло. Лучами жаркими от щита зеркального отразилось и вмиг чудище поджарило.

А в доказательство бумагу, по всей форме выправленную, показывает и шерсти клок. Показалось Воеводе, что шкура та больше на пучок травы сплетенной походит, но вслух ничего не сказал. А про себя задумал гадалку ту отыскать. Может, и ему со змеем сразиться судьба выпадет.

Целый день Воевода вдоль леса туда-обратно ездил, но нигде избушку предсказательницы найти не мог. Проголодался сильно и решил дичи на ужин настрелять. Только тетиву натянет, стрелой каленой в зверя прицелится, как заговорит тот человечьим голосом и о пощаде просит.

Пожалел воин и лису, и тетерева, и зайчиху с зайчатами. Так и пришлось грибов с ягодами насобирать да этим и отужинать.

А наутро вознагражден был Воевода за упорство свое. Как только в лес углубился немного, на поляне сразу Змея летучего повстречал. Хоть и было у него всего два крыла, но голов зато втрое против чудища баронова больше.

Взял Воевода копье наперевес и вперед во весь опор понесся. Только Змей совсем с ним биться не хочет. Лежит, головами поникнув, а из крайней — слеза крупная скатилася.

Озадачился Воевода случаем невиданным.

— Ты почто ведешь себя не по-писанному? — вопрошает.

А Горыныч только вздохнул горестно.

— А зачем мне биться с тобой? — говорит.

— Как зачем? — Воевода опешил. — Славой, в веках не меркнущей, покрыть себя хочу.

— Так это ты хочешь. А мне-то польза какая? Лучше так заруби, все равно жизни никакой нет.

Спешился Воевода с коня своего и рядом с Горынычем присел.

Долго они со Змеем за жизнь говорили. И рассказал тот между делом ему, что мог когда-то таким же добрым молодцем оборачиваться да в селения к девам смертным летать.

— Постой, постой, — Воевода его останавливает. — А не ты ль тем богатырем был, что у тетки моей в граде дальнем жил. [140] Да поле огромное за ночь одну вспахать сумел.

— Точно, — Горыныч ему отвечает.

Вспомнилось ему времечко давнее. Хоть и заставляла его вдовушка бойкая в поте лица трудиться, зато после жизнь вольготная текла.

— Как, — спрашивает, — поживает она?

— Померла недавно, — Воевода отвечает. — Но до смерти самой богатыря своего, ветром унесенного, забыть не могла. Было утешение у ней — сыночек, от любви той родившийся. Но и его люди черные с собой увели.

Поведал ему Горыныч, кто на самом деле мальцом тем оказался. Да что Соловушка, родненький, в гробу хрустальном теперь лежит, силы Велесом лишенный.

— Прям чудеса какие-то, — Воевода про себя думает. — Выходит по всему, мужичок, что с Ильей Муромским бился да свистом князя старого до седины довел, сыном тетке моей приходится.

Напоследок обещал он Горынычу народ поспрашивать. Может, знает кто зелье такое, что в горе его помочь сможет.

— Все-таки как-никак родственниками друг другу приходимся, — говорит.

На том и расстались.

Завидовал княжич молодой славе воеводиной. А как тот увещевать его стал, мол, не дело это — дичь всякую без разбора бить да волков вольных на цепь сажать, и вовсе рассорился.

Как старый князь помер, Воевода в опалу попал. Не звали его теперь на пиры великие и богатством добытым обносили часто. Закручинился он от несправедливости такой и медовухой крепкой баловаться начал. А тут посоветовал ему кто-то к Маринке-чернокнижнице сходить. По слухам, милость князеву запросто она вернуть может.

Долго Воевода визит свой откладывал. Но шел как-то раз из заведения питейного мимо дома ведьминого, и решился-таки заглянуть.

По-доброму Маринка его встретила. За стол усадила, разносолами потчевать принялась. И поведал ей богатырь о горе своем.

Согласилась ведьма милость князеву приворожить, но взамен духа-охранителя отдать потребовала. Не понял тогда воин славный ничего и с легкостью на условие Маринкино согласился.

И впрямь, призвал его вскоре правитель молодой на службу ратную. На пирах по праву руку от себя сажать начал. Только не было у него теперь духа-защитника. И некому было от заклятья Невеи-лихорадки Воеводу уберечь.