Чтение онлайн

Несмотря на то, что неоднократно Кинф встречалась лицом к лицу с куда большим числом противников, она словно оцепенела о ужаса, и не только от вида оружия, которым расчленяли врагов – от вида самих нападающих.

Лица их были скрыты капюшонами, но она могла поклясться, что оба они – кары, и даже живут неплохо. Тот, что стоял у входа, был в добротных сапогах, из-под серого подола высовывался носок из крашеной в коричневый цвет кожи.

И они знали, кто она. В этом не оставалось сомнения.

И хотели убить. Кары – хотели убить свою наследницу трона. Пусть кинф, но свою, единокровную!!!

За что?!

– Что вам нужно? – спросила Кинф, стараясь сохранить вид достойный и неустрашимый, но ей это не удалось – тот, что с дубиной, сделал шаг ей навстречу, и она отшатнулась от него невольно. Это движение не ускользнуло от внимания неизвестных, и Кинф услышала смешок, нехороший, колкий, такой, каким смеются из темного угла, наблюдая за жертвой.

– Нам нужно то, что ты раздобыла в подземелье, – терпеливо ответил серый, поигрывая своей дубиной. – Если ты отдашь это, мы убьем тебя быстро. Если нет – чтож, сначала мы развлечемся, а уж потом сами отыщем в твоих вещах то, что нам нужно.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – Кинф вдруг обуял ужас. От двоих людей веяло такой жестокостью, рядом с которой мерк, наверное, и ужас войны.

– Нет так нет, – покладисто согласился серый – и его дубина, страшно ухнув, вдруг молниеносно опустилась на то самое место, где стояла Кинф. Точнее, где её уже не было – за миг до удара некая рука вдруг ухватила её безо всякого почтения за шиворот и сдернула с места. А потому дубина, утыканная гвоздями, встретилась не с беззащитным мягким телом, а с широким сонским тесаком, и встретилась весьма неудачно – неожиданный заступник (или, может быть, мародер, решивший оспорить с неизвестными право ограбить её – Кинф не исключала и такой возможности) был весьма искусным воином, и тесак его, непонятно как проскользнув меж гвоздей, подрубил шишковатую голову дубины.

Сонк – а человек, внезапно появившийся в этом страшном месте, был наряжен в тяжелый плащ, подбитый медвежьей шкурой, и в меховую шапку, – выдернул своё оружие из ощетинившейся белыми щепками деревяшки (для того надобно было иметь неимоверной силы руки!) и встал в стойку. Кинф, сидящая на полу, в куче соломы, с удивлением наблюдала, как ноги, обутые в разбитые и худые башмаки, топча теплую кучу навоза, переступают умело и не заплетаясь, как то бывает с хмельными по обыкновению сонками, и второй нападающий сообразил, что дело худо. Крепче прикрыв дверь, он сжал свой узкий длинный клинок и с нечеловеческим визгом, от которого тоскливо взвыли все собаки в округе и шарахнулись испуганные лошади, ринулся на нападающего.

Нападающий сонк был парень не промах. Наверное, ему было тяжко волочить свои ноги в тяжких башмаках с налипшими на них комьями грязи, и скакал он тяжело и неуклюже – но несмотря на это ни один из нападающих не мог ни на шаг приблизиться к Кинф. Еще пару раз ударила дубина и потеряла свою шипастую опасную голову, превратившись в бесполезный обрубок дерева, которым, конечно, можно сделать больно, но не убить. Человек, оставшись безоружным, с изумлением смотрел на зажатую в руке палку ровно миг – а потом его голова отделилась от тела и покатилась по полу.

Второй, с клинком, был не так прост, как его ученик. Меч его опасно и безжалостно свистел, рассекая воздух – пару раз он пролетел прямо над меховой высокой шапкой сонка, поспешно пригнувшегося (а странно, отчего он отступает, а не рубит сам? Словно поддается или заманивает…), и Кинф могла бы поклясться, что сонк напуган неизвестным.

Но, напуган или нет, а он продолжал отступать, лишь изредка делая выпады в сторону наступающего, все больше ловко уклоняясь и уходя от боя. Серый впал в неистовство; он уже не визжал так страшно и непонятно – он рычал от бессильной ярости, промахиваясь все снова и снова, и сонку уже стоило бы рассмеяться и начать выкрикивать те обычные гадости, коими его собратья поддерживали себя в бою, но он молчал, снова и снова уходя от ударов, и лишь изредка его широкий тесак скрещивался со страшным узким клинком.

Бой затягивался; может, не замечал того серый, но со стороны было хорошо видно, что сонк словно нарочно затягивает поединок, уступая человеку в капюшоне. Широкий тесак, почти дотянувшийся до головы серого, в самый последний момент вдруг останавливался и позволял длинному клинку оттолкнуть себя, чтобы начать атаку снова. Однажды он коварно и смело кольнул серого в живот, и Кинф радостно вскрикнула, уверенная, что этот укол будет смертельным для серого.

Но это было не так – из-под распоротого серого плаща выскользнул, разрезанный, широкий пояс с медными бляхами, и серый рассмеялся, издеваясь. Сонк быстро отступил, прикрывшись, словно не удивившись и не опечалившись от постигшей его неудачи, и серый вновь ринулся вперед.

Длинные тени уродливо изгибались на стенах в свете оставленного кем-то замызганного, еле чадящего фонаря, и серый, загнавший юркого сонка в пустующее стойло, торжествуя, рассмеялся.

– Попался, герой! – произнес он своим странным шипящим голосом, метясь своим длинным лезвием в сердце смельчака. Он запыхался и был вымучен, грудь его тяжко вздымалась, и хриплое дыхание вырывалось из его открытого рта. В голове Кинф мелькнула мысль, что именно этого и добивался сонк, но какой в том толк, коли он потерял свое оружие? Широкий тесак, в очередной раз опоздавший на миг, поплатился за свою небрежность и был выбит из руки, его сжимающей, и теперь лежал в истоптанной грязной соломе. – Ну, и чего же ты хотел? Оспорить добычу? Идиот! Когда мы ушли бы, все досталось бы тебе! А теперь я прихвачу еще и твою жизнь!

– Да неужели? – бесстрастно отозвался сонк на чистейшем карянском (сонки так не разговаривают, нет!), и из-под полы неудобного плаща, распахнувшегося, как огромные тяжелые крылья хищной птицы, выскочил – иного слова и не подберешь, – тонкий длинный меч с шелковыми щегольским кистями на рукояти, украшенной рубинами и золотом. В один взмах он выбил длинный узкий клинок, выпачканный в чужой крови, из тонкой руки старика. Кулаком с зажатой в нем рукоятью меча сонк, так красиво разговаривающий на карянском языке, безжалостно и безо всякого уважения к старшему ударил прямо в скрытое серой тканью лицо, сбив человека с ног, и старик – теперь просто поверженный и немощный старик, охающий и ноющий по-стариковски, – упал ему под ноги.

Рывком Йон – теперь мы можем сказать что это был именно он, – сбросил с себя плащ и выкинул в угол шапку, которой до того скрывал свои белые волосы. Поднял свой широкий сонский тесак и вложил свой меч в ножны, словно не хотел пачкать его в грязной крови того, кто возился теперь у его ног в навозной жиже.

– Ну, что теперь скажешь, учитель? – спокойно произнес он, острием клинка сорвав в лица серого его капюшон. На него глянули совершенно красные от бессонницы и ярости слезящиеся мутные стариковские глаза, и Кинф, до того бывшая просто безмолвным наблюдателем, с криком подскочила на ноги.

Она узнала этого человека, и ей стало еще страшнее. Не могла она не узнать бывшего начальника королевской стражи! Его яростный и страшный взгляд, его кривой рот и редкие, совершенно белые волосы – им не помогали ни дорогие масла, ни крема, коими в былые времена он умащал свои жалкие кудри, и они всегда торчали в разные стороны, как солома на голове пугала.

И, конечно, его страшный шрам на горле – раньше она никогда не слышала, как старик говорит, но теперь, когда клинок Йона бесцеремонно и грубо оттянул серую ткань, обнажая его шею, она поняла, отчего у серого такой странный и страшный голос.