Чтение онлайн

– Он пытался склеить меня на опознании трупа моего мужа.

– Да-да-да-да-да!
– закивал полковник, то ли вспомнив эту историю, то ли сделав вид, что вспомнил.
– Прямо, говорите, на опознании?

Алина кивнула, но кивнула автоматически, ибо, в сущности, не слышала уже вопроса: вольно - невольно ли, полковник вернул ее в ранневесеннюю ночь три месяца назад, ночь, когда Алина стала, наконец, взрослой.

2. ДВА ТРУПА В АВТОМОБИЛЕ "МОСКВИЧ"

Пошли уже четвертые сутки, как муж: молодой блистательный хирург, полутора годами раньше в какую-то неделю очаровавший ее и увезший из Москвы в свой прекрасный, в свой запущенный Львов, - исчез. Пару дней прождав его сравнительно хладнокровно, Алина начала действовать: обзвонила больницы и морги, а назавтра и объездила, подняла на ноги милицию и знакомых и, выкурив две пачки "Мальборо" (хоть зарплата у него была стандартно-мизерная, мужнины доходы непонятным каким-то образом позволяли ей позволять себе такую роскошь), выпив гору таблеток и почти полную бутылку коньяку, едва полузаснула под утро в огромной трехспальной, типа "Ленин с нами", кровати, как заверещал телефон. Тяжелый полусон, впрочем, отлетел не вдруг, все цеплялся и цеплялся за верещание, придавая ему разные, но неизменно противные смыслы, которым и по тембру, и по форме, и по содержанию произнесенного вполне оказался в соответствии голос из трубки.

– Что?
– переспросила Алина голос, обводя отупелым взглядом прокуренную комнату с пеплом на паласе, переполненными пепельницами, липкими немытыми рюмками, станиолевыми обертками от стандартов таблеток.
– При чем тут милиция? О, Господи! Нашелся, что ли? Живой? Да вы человеческим языком разговаривать умеете?!

Голос, судя по тому, что хозяин его на полувозмущении Алины оборвал связь, человеческим языком разговаривать умел не очень. Алинин мозг уже работал, раздраженно и лихорадочно, - тело же все не находило сил сбросить оцепенение и путалось в раскиданных тут и там одеждах. Алина выглянула в окно: впритык к новенькой ее, сверкающей под фонарем "Оке" припарковался, не выключив света, не заглушив вонючего, тарахтящего мотора, желто-синий УАЗик; владелец голоса с сержантскими погонами на плечах брел к нему, покуривая, от телефонной будки.

Лифт не работал. Алина одолела четырнадцать пролетов гулкой, пустой, грязной ночной лестницы с тусклыми лампочками, горящими через два этажа на третий; даже не кивнув ментам, вставила ключик в дверку "Оки", но не успела усесться, как сержант, отщелкнув окурок в сторону урны, но в нее не попав, подвалил и взял Алину под локоток, чем вызвал у нее летучую брезгливую гримаску.

– К нам в машину, пожалуйста.

– Я что, арестована? Вы нашли его или нет?

– Сами все и увидите!
– настойчиво влек Алину сержант.

Была б ситуация чуть поординарнее, а предчувствия чуть менее скверными, Алина так легко не сломалась, не поддалась бы сержанту!

УАЗик трясло по ухабистым львовским улицам. Менты гробово молчали. В узком каком-то проулке - Алина, хоть и шоферша, давно потеряла ориентиры - водитель включил дальний, и пятна света запрыгали-заплясали по каким-то подозрительным заборам, будкам, грудам кирпичных обломков.

Въехали, наконец, в узкую щель между двумя порядками кооперативных гаражей. Возле одного, справа, стоял другой УАЗик, тоже милицейский, уставясь выносным прожектором в двустворчатые гаражные воротца.

– Прибыли, - сообщил сержант Алине.
– Чего сидите?

Алина с не свойственной ей покорностью выбралась из машины: ясно было, что дело скверно, и скверность эту торопить совсем не хотелось, да и гордость свою испытывать, потому что эти менты в эту ночь совершенно очевидно имели твердую установку Алине хамить.

– Понятые на месте?
– поинтересовался сержант у коллег, и две тени, мужская и женская, зябкие, немолодые, одетые черт-те во что, тут же привыступили из темноты.

Весенний ночной морозец пощипывал алинины уши, но ей даже не хватало энергии погреть, потеребить мочки пальцами. Лампочка одинокого фонаря раскачивалась, двигая справа налево, слева направо грязные, подтаявшие сугробцы.

– А Пиф-паф ой-ой-ой?
– продолжал сержант утолять любопытство.

– Сообщили. Едет.

– Будем дожидать или приступим?

Тот, кто отвечал сержанту, пожал плечами и пошел к освещенным прожектором воротцам, распахнул картинно, фокусник фокусником, фрака и чалмы только недоставало.

В гараже стояла машина: "Москвич" последней модели. Внутри, на разложенных сиденьях, застыли в объятиях обнаженные мужчина и женщина. Закоченели!

– Он?
– задал сержант вопрос.
– Муж?

Алина одеревенела, вбирала информацию.

– Вы меня? А! да-да, конечно.

– Стало'ть, опознаете?

– Опознаю-опознаю, - отозвалась Алина откуда-то издалека и почему-то хихикнула: ей забавно показалось, что в один и тот же момент она потеряла мужа сразу в двух смыслах: морально и фактически. Не то что бы она держала его за святого, но ведь они поженились так сравнительно недавно! И потом: одно дело - предполагать, подозревать, другое - увидеть! То есть не труп увидеть - трупы она видела! а измену!

Еще один мент, испугавшись, услышав смешок, что придется одолевать алинину истерику, сказал робко-нейтрально, словно сумасшедшей:

– Протокол подписать надо б!

Алина втиснулась в прожекторный УАЗик на сиденье рядом с водительским и завороженно наблюдала, как в узком свете переноски доцарапывает мент свой протокол.

– Они замерзли?

– Что?
– оторвался мент от бумаги.
– Кто?

Алина кивнула.

– Угорели, - отрицательно мотнул мент головою.
– CO отравились. Окисью углерода. Обычное дело. Мотор не выключили, чтоб печка грела. Притомились!
– хмыкнул скабрезно, - и вот: отдохнули. Преступление, как говорится, и одновременно - наказание.

– А кто! она?

– Вам-то уже не все ли равно?

"Это, - подумала Алина, - он сказал точно", - хотя в глубине души чувствовала, что ей все-таки не вполне все равно; что будь, к примеру, рядом с мужем кто-нибудь из общих их семейных знакомых, то есть особа, которую Алине приходилось принимать дома, разговаривать о женском и об вообще, угощать чаем и ликером - ей стало бы еще больнее. Смешно!

Мягко покачиваясь на рытвинах, едва не задевая гаражи черными лакированными бортами, вплыла в узкий проезд, огромная легковая машина, американская, шестидесятых годов: "Паккард" не "Паккард", "Шевроле" не "Шевроле". Алина встретила ее взглядом, довела до остановки.

– Ладно, где подписывать?

Из "Паккарда" не "Паккарда" вышел красивый, ладный мужик лет тридцати с небольшим.

– Опознала, товарищ капитан, - лениво подвалил к мужику сержант. Ловко вы ее вычислили.

Товарищ капитан направился к гаражу - Алина уже выбралась из УАЗика, медленно наблюдала, - и, наставив вроде ствола пистолета указательный палец сперва на одного, потом на другого несчастного любовника, сказал:

– Пиф-паф ой-ой-ой.

Продул воображаемый ствол от воображаемых остатков воображаемого дыма.

– Которые в этом году?
– спросил брезгливо-сочувственно.

– Двенадцатые, - отозвался сержант.
– Наверное, уж последние. Весна, как говорится, идет - весне, как говорится, дорогу.

Капитан прошелся вокруг "Москвича", внимательно вглядываясь то в одну какую-то деталь - открывальную, что ли, кнопочку, - то в другую, и констатировал:

– Несчастный случай. Экспертизу, конечно, проведите, но чувствую: толку не будет.

– Чувствует он!
– буркнул сержант, с ночного звонка которого началось для Алины это мутное, это омерзительное утро, своему напарнику-водителю.
– Как будто без чувств не все ясно.