Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии
Шрифт:
Мир Таки Мир [470]
Перевод В. Микушевича
* * *
Кто смеет нынче разрешать и налагать запрет? Открой ты сердце хоть на миг и слушай мой завет! Молитву набожный прервал, покинул коврик свой, Завидев тесный твой наряд, который мной воспет. Столица сердца моего дотла разорена. [471] Дотла разрушен каждый дом и каждый минарет. Игру безжалостной любви доколе созерцать? Кровь заливает мне лицо, за горем горе вслед. Но разорение мое сулит усладу мне: Вслед за ночною темнотой идет седой рассвет. [472] За годом год я тосковал, томился целый век, Изведал сердцем столько мук и столько разных бед! Сдирают кожу с одного, других ведут на казнь. Кто разгласил свою любовь, тому спасенья нет. И праведник не устоит при виде облаков. Увидев облака, греши! Не жди других примет! Зачем тебя в последний миг увидеть мне дано? Увидев красоту твою, не спасся Мир-поэт. 470
Мир Таки Мир (ок. 1722–1810 гг.) — выдающийся поэт урду XVIII века. Поэтические переводы его стихотворений на европейский язык публикуются впервые. Использовано издание: D. J. Matthеws, С. Shackle. An Anthology of Classical Urdu Love Lyrics. Delhi — Oxford, 1972.
471
Столица сердца моего дотла разорена. —Имеется в виду Дели, столица империи Великих Моголов. Поэт был свидетелем страшных разорений Дели иноземными завоевателями в XVIII в. На языке урду слова «Дели» (Дилли) и «сердце» (диль) созвучны.
472
Вслед за ночною темнотой идет седой рассвет. — Жизнь сравнивается с ночью, смерть — с рассветом.
* * *
Свой коврик, шейх, отдай в заклад, вину хмельному честь воздай! Святыне сладостной своей ты по-иному честь воздай! Как раз для пьяниц коврик твой, не годный больше никуда. Пониже кубку поклонись и всеблагому честь воздай! Вином одежду запятнай! Пускай тебя клянет народ! Себя не бойся уронить! Ступай, Содому честь воздай! Былую славу расточи, былых заслуг не береги! Своекорыстному служи! Греху святому честь воздай! Ты виночерпию молись, расправив слабые крыла! Благословенному вину по-молодому честь воздай! Когда вместить не можешь ты всех этих пламенных щедрот, Вина другому поднеси, с ним дорогому честь воздай! Когда кувшин перед тобой, ты перед ним смиренно встань, Ты перед пьяным преклонись, юнцу шальному честь воздай! Когда играет музыкант, ему одежду подари! Где музыка, там вечный хмель: добру двойному честь воздай! Не нужно холода теперь! Ты перед розою склонись! Дневному пылкому теплу, певцу ночному честь воздай! Как чаша, роза над ручьем. Хмельную чашу подними! Ты добродетель долго чтил, теперь дурному честь воздай! Довольно дервишей с тебя, не для тебя теперь мечеть. Нет, лучше в солнечном саду цветку любому честь воздай! Довольно слушать этот бред! Очнитесь: на исходе ночь. Поэт почтенный, отдохни! Родному дому честь воздай! * * *
Прошу прощения, друзья! Что делать! Виноват, я пьян. Не наливайте мне вина, и так среди услад я пьян. Не наполняйте чашу мне, но если мой придет черед, Позвольте все-таки глотнуть! Пригубить буду рад — я пьян. Такого пьяницу, как я, не возбраняется ругать. Я сам не свой среди друзей, болтаю невпопад — я пьян. Держите крепче вы меня, как чашу держат на пиру. Идти вы можете со мной вперед или назад — я пьян. Но презирать меня грешно, смотреть не нужно свысока. Я сам покаюсь во хмелю, плетусь я наугад — я пьян! По крайней мере, целый час продлится в пятницу намаз. Так подождите вы меня! Ваш непутевый брат, я пьян. Я тоньше всякого стекла. Я хрупкий кубок, я поэт, И надо вам беречь меня. Не человек, я клад, я пьян! * * *
Другого такого поэта, как я, поверь, мудрено повстречать. Внимая моим необычным стихам, нельзя головой не качать. Тому, кто в раздумьях весь век не провел, подобных словес не дано. Чужую премудрость умей изучать. Попробуй, прилежный, начать! Когда преисполнишься ты правоты, насыщенный правдой людской, В тебе запылает великая скорбь, сам будешь ты свет излучать. По улицам ты побредешь городским, стихом обожженный моим, И розы, как жаркие угли в ночи, достойным ты будешь вручать. * * *
Как отшельник, во мрак облачаюсь я, И со смертью моею встречаюсь я; Прахом воду живую засыпал я: С бедной жизнью моей разлучаюсь я. * * *
Говорю себе: «Друг, ты в отчаянье. Хоть возрадуйся вдруг — ты в отчаянье! Не найти драгоценной жемчужины. Это страшный недуг — ты в отчаянье!» * * *
Шейха здесь громогласного видел я, И пропойцу несчастного видел я. Там, вдали, где безмолвие вечное, Край покоя бесстрастного видел я. * * *
Жизнь мою задушил я печалями, Кровь мою иссушил я печалями; Кратковременный век человеческий На земле завершил я печалями. Мирза Галиб [473]
Перевод Веры Потаповой
* * *
По воле судьбы предо мною любовь не открыла чела. Продлись моя жизнь хоть немного — она б ожиданьем была. Я сразу бы умер от счастья, поверив тебе хоть на миг. Но жил я твоим обещаньем, считая, что ты солгала. По нежному облику можно о хрупкости клятвы судить: Тобою разбитая клятва была не прочнее стекла. «Скажи, где стрела, — меня спросят, — пронзившая сердце твое?» Не знал бы я сладостной боли, когда бы навылет прошла. Советчиков уйму отныне обрел я в друзьях — и не рад. Найдись утешитель, целитель — была бы мне дружба мила. Я умер, осмеянный всеми. Уж лучше бы мне утонуть: Ни гроба тебе, ни могилы… Лишь камни речного русла. От мук не избавиться сердцу. Отрину страданья любви — Что толку? Житейские муки сожгут мое сердце дотла. Ночные терзанья избрать мне иль смерти единый приход? В сравненье с мучительной ночью кончина не столь тяжела. О, если бы искра страданья прожгла вековую скалу! Из каменных жил непрестанно сочилась бы кровь и текла. Единство не знает подобья. Творца лицезреть не дано. На двойственность нет и намека, не то было б их без числа! Ты, верно, попал бы в святые, о Галиб, суфизма знаток! Тебя лишь приверженность к пьянству от почести этой спасла. 473
Мирза Галиб(Мирза Асадулла Хан Галиб; 1797–1869) [Галиб — поэтическое имя («тахаллус»). Поэт пользовался также тахаллусом «Асад».] признан крупнейшим поэтом из всех когда-либо писавших на языке урду. Переводы и комментарии публикуются по книге: Мирза Галиб. Лирика. М., 1969.
* * *
Я — умерших от жажды сухие уста. Я — паломников скорби святые места. Я — обманутое, нелюдимое сердце, Что разбила любовь, предала красота. * * *
От обузы кокетства свободна теперь красота. У тиранов моих — ни забот, ни тревог после смерти моей. Красоваться моим чаровницам зачем? Перед кем? И откуда возьмется достойный знаток после смерти моей? Прозябает в безделье теперь обольщения дар. Оттого и сурьмой этот взор пренебрег после смерти моей. Распростится с безумством любовь. Будешь цел-невредим, Называемый воротом ткани клочок, после смерти моей. Виночерпий разносит любви роковое вино. Кто захочет напитка, валящего с ног, после смерти моей? Умираю с тоски, не найдя на земле никого, Кто любви постоянство оплакать бы мог после смерти моей. Друг мой, Галиб, меня удручает сиротство любви: Где отыщет приют этот бедствий поток после смерти моей? * * *
Ее движенья всякий раз таят намек для нас другой, Сомненья страстного порыв рождают каждый час — другой. Коль скоро не дал ей Господь уразуметь мои слова, Другое сердце пусть ей даст иль мне — речей запас другой. Игривый взор и бровь дугой: есть лук тугой и стрелы есть! Но лук, что выпустил стрелу, попав не в бровь, а в глаз, — другой. Ты в городе? Мне полбеды! Лишь надо сбегать на базар: Другого сердца не купил, души я не припас другой! Учась кумиры сокрушать, я в этом деле преуспел. Но может встретиться, — взамен разбитого в тот раз, — другой. О, если б выплакать я мог вскипающую в сердце кровь! Но мне тогда обзавестись пришлось бы парой глаз другой. За этот голос — жизнь отдам! Башке моей скатиться с плеч, Но пусть он молвит палачу: «Еще ударь-ка раз-другой!» Огонь моих сердечных ран за солнце вздумали считать. Я ими освещаю мир: порой — одной, подчас — другой. Тебе я сердце отдал зря! Когда б не умер я в тот раз, Еще стонал бы да вздыхал, пока бы не угас — в другой. Препоны пуще горячат мой пылкий нрав. Не мудрено! Поставь запруду — и река, вскипая, станет враз другой. Отличные поэты есть! Однако люди говорят: «Пошиб у Галиба другой! Чекан упругих фраз — другой!» * * *
От молнии мне зажигать светильник в обители скорби! Тоске предаваться на миг — свободного духом удел. Вот память — азартный игрок тасует былое, как будто В кумирне гляжу на богов, бродя из придела в придел. Не бойся невзгод бытия. Оно — мотылька мимолетней, Что вспыхнул, кружась над свечой, твой мир озарил и сгорел. Отвага и мужество где? Они от меня отвернулись. Довольствуюсь малым? О нет! Я слаб, оттого — не у дел. В израненном сердце моем желанья томятся в оковах. О Галиб, я стал их тюрьмой! Навек им положен предел. * * *
Свиданья те, которыми я жил, — где? Дни, ночи, месяц, год, что сердцу мил, — где? Не время нынче для утех любовных. Прелестный взор, что мне теперь постыл, — где? Пушок приметный над губой румяной И родинка, что мой будила пыл, — где? Навеянное памятью раздумье, Чей ход изыскан был, а стал уныл, — где? Для слез не напасешься крови сердца! Пора, когда я не был слаб и хил, — где? Любви азартным играм дань, как прежде, Платить я перестал: избыток сил — где? Я поглощен загадкой мирозданья: Мой дух среди бесчисленных светил — где? Телесной мощью оскудел ты, Галиб! Где равновесье членов, гибкость жил — где? * * *
Сделай милость, позови меня — и вернусь я тотчас, право! Я — не прошлое, которому не дано такое право. Головы поднять не в силах я, но привык сносить обиды. В оскорбленьях изощряется зря соперников орава. Где предел твоей жестокости? Попадись мне чаша с ядом — И, клянусь тебе свиданием, будет выпита отрава! * * *
Откройся мне за чашею вина когда-нибудь, Не то покину я тебя спьяна когда-нибудь. Не зазнавайся, если ты судьбою вознесен: С хребта стряхнет счастливца вышина когда-нибудь. Меня вином поили в долг. Я повторял себе, Что праздника дождусь, — хоть жизнь бедна, — когда-нибудь. Печали песни — для души услады высшей нет! Саз [474] жизни отзвучит, замрет струна когда-нибудь. Не лезть красотке в толчею! Ломись навстречу к ней! Везде напористость, Асад, нужна когда-нибудь. 474
Саз— струнный музыкальный инструмент, распространенный на Востоке.
Поделиться с друзьями: