Чтение онлайн

К счастью, господа присяжные заседатели, до такого кошмарного проступка дело не дошло. Не сомневаюсь, что я не удержал бы гранитный камень на душе и сам незамедлительно вынес бы себе смертный приговор и сам привел бы его в исполнение. Ведь я, несмотря на извращенное воображение, был хорошим человеком и старался жить по христианским заповедям.

От душевной катастрофы спас меня (как написал бы автор иного криминального романа) контакт с Марсом. Разумеется, в начале сороковых это было не столько ожидаемым, сколько запланированным событием. Усилиями сотен астрономов, до боли вглядывавшихся в небо в периоды марсианских противостояний, были составлены карты великих каналов, оазисов и древних городов. Отдельные уникумы даже сумели разглядеть огни, ошибочно приняв их за оптические сигналы. Через полвека после Скиапарелли и Лоуэлла мало кто среди образованных людей сомневался, что на соседней планете обитают существа, преобразующие природу в свою пользу. Однако далеко не каждый философ из тех, что праздно ведут велеречивые онтологические споры в «Nouvelle Ath`enes», готов был признать разумность жителей Марса. Я хорошо помню дни, когда популярной была чепуховая гипотеза, будто бы марсиане, наподобие муравьев или пчел, роют свои каналы, движимые животными инстинктами. Сторонники ее говорили: нет никаких признаков, что марсиане пытаются связаться с нами, а ведь стремление к общению присуще всем разумным существам (в моду тогда вошел термин «астросоциологический парадокс»). Впрочем, в Кембридже таковые сторонники встречались редко – мы были молодыми максималистами и верили, что контакт обязательно состоится. Лет в двадцать шесть, то есть в то время, когда я уже начал неосознанные поиски марселин (но еще не именовал их так), в книжной лавке мне попались подшивки иллюстрированного еженедельника «Science and Invention», выпускаемого сэром Гернсбеком. Продукция подобного рода считалась низкопробной, потакающей вкусам любознательных профанов; авторы еженедельника часто писали о жителях соседних планет и далеких туманностей, выдавая наркотические фантазии за научное предвидение. Наверное, я пролистал бы пару таких еженедельников и тем ограничился, но скучающий взгляд зацепился за великолепные иллюстрации, подписанные Paul, и меня пронзило молнией узнавания. Не могу сказать наверняка, но, возможно, загадочный Paul был заражен той же болезнью, что и я, пытаясь запечатлеть тайное место, где собираются истинные марселины. Картинки показались мне грубоватыми, но я сразу простил художественную условность, присущую даже шедеврам натурализма, ведь земной человек вряд ли способен (повторю еще раз для лучшего понимания) запечатлеть во всей полноте облик марселины, складывающийся из ее особого тела и ее движений. Номер еженедельника был посвящен «гипотетическим» обитателям Марса, а Paul изобразил «марсианских дев» – обнаженных, танцующих под светом лун, с причудливыми масками на лицах. И я, как будто в ярчайшем прозрении новорожденного, осознал, что если где и водятся истинные марселины, то только там – в далеком угасающем мире. Не удивительно, что я сделался постоянным читателем «Science and Invention» и поклонником таланта Paul. Хотя художник нечасто баловал меня изображениями марселин, я находил в его творчестве нечто возвышающее над привычным суетным бытием, словно и впрямь он сумел пронзать взором медиума пустые бездны, разглядев недоступное самым совершенным оптическим орудиям астрономов. Сокурсники полагали мое новое увлечение пошлым, но я был достаточно независим и не придавал значения пустым оговорам. Я даже написал пару статей о межпланетной связи в еженедельник, и одна из них была опубликована с иллюстрациями любезного Paul, который, замечу, всё же не сумел должным образом ухватить идею радиопередачи с использованием ультракоротких волн, изобразив неудобоваримые концентрические окружности, очевидно, обозначающие какие-то эфирные потрясения.

Вы можете представить теперь, с каким трепетом я ждал вестей от первой экспедиции на Марс, с каким вожделением хватал утреннюю газету, чтобы прочитать в постоянной колонке о новых достижениях героических звездоплавателей, преодолевающих верста за верстой межпланетное пространство. И можете представить, какой ликующий восторг наполнил мою душу, как неистово билось смущенное сердце, когда пришло известие о благополучной высадке и первой встрече с марсианами. Тогда еще не было космических фототелевизионных систем, для передачи изображений с борта ракет использовалась примитивная псевдографика – посему до возвращения экспедиции мне приходилось довольствоваться лишь словесными характеристиками. В тюремной библиотеке, которой я принужден ныне пользоваться, среди обязательного набора из Библии, Диккенса и Достоевского есть прекрасное массовое издание «Записок врача космического корабля» – воспоминания о первой марсианской экспедиции, написанные ее участником хирургом Зигмундом Рашером. Этот выдающийся исследователь не только описал женщин Марса, но и сделал несколько собственноручных зарисовок. Его легкие эскизы сейчас передо мной, и я вижу, сколь далеки они от совершенства, но и в них можно разглядеть неповторимые черты. О, марселины!

В то время мне стало окончательно ясно, что отныне моя судьба связана с красной планетой. Я должен отыскать истинных марселин, чего бы это ни стоило. Сеть гостиниц, доставшаяся в наследство от отца и управляемая опытными приказчиками, приносила неплохой доход, позволяя мне вести вольную жизнь rentier и выбирать занятие по вкусу. Я завершил обучение в Массачусетском институте и переехал в Нью-Йорк, где начал посещать в тамошнем университете лекции ведущих специалистов по звездоплаванию. К этому добавилось углубленное изучение марсианского языка и его диалектов (была уже установлена надежная связь между планетами, а на Марсе открылось земное посольство). Оглядываясь на тот период, я вижу его разделенным на просторный свет и узкую тень: свет относится к радости нового познания, тень – к самоистязанию мечтой, которая не становилась ближе от моих прилежных усилий. Знакомый со мной читатель легко себе представит, как усердно, в пыльную жару, я высматривал марселин среди девочек, играющих в Центральном Парке, и как мне были отвратительны те из них, кто, казалось, лучше всех походил на моих инопланетных фей. Гибельный упадок душевных сил привел меня в санаторию на полтора года; потом я вернулся к работе, но вскоре опять занемог.

Выздоровление могла обещать деятельная жизнь в провинции. Любимый мой врач, очаровательный циник с гладко выбритым черепом, осведомленный о моих профессиональных интересах, посоветовал отправиться в южные штаты, где прямо сейчас разворачивалось бурное строительство: возводились ракетодромы, измерительные пункты и станции космической связи. Он познакомил меня со своим братом, который был известным астробиологом и собирался устроить исследовательскую базу в пустыне Мохаве (по его мнению, это гиблое жаркое место соответствовало марсианской равнине в летний период). Я был прикомандирован к экспедиции в качестве «специалиста по связи» и время от времени делил с двумя молодыми аспирантами и старым механиком пухлявые прелести нашей «специалистки по питанию», которую, к моей радости, вскоре услали восвояси. Полгода мы изнывали от жары и скуки, занимаясь поисками микроорганизмов, таящихся под камнями от убийственного солнца, и всё, что могу сказать об этой «марсианской каторге» (как шутливо выразился один из астробиологов): нигде и никогда мне не приходилось чувствовать себя более отчужденным от своего «я».

Читатель узнает с сожалением, что вскоре по возвращении в цивилизованный мир мне снова пришлось бороться с меланхолией и невыносимым томлением. И тогда в смутном порыве вдохновения я решился на автомобильное путешествие во Флориду, надеясь снять симпатичный домик в пригороде Орландо и наблюдать по заре, как стартуют в алеющее небо серебристые сигары ракет. Господа присяжные заседатели, вы можете подумать, что уже тогда я вынашивал план легально или нелегально проникнуть на борт космического корабля, но нет! – в то время я не был готов к межпланетному перелету ни морально, ни физически. Я был наслышан, в каких невыносимых условиях приходится жить первым колонистам, как труден полет, как тяжела адаптация. Меня страшила мысль, что ежели я доберусь до Марса, то слягу от высотной болезни или песчаной горячки – находясь в шаге от цели, я так и не увижу моих чарующих марселин!

И я поехал. Не буду описывать свой нудный извилистый путь из штата в штат – этот рассказ ничего существенного не добавит к моей исповеди. Скажу только, что сотни верст, десятки мотелей и бензозаправок промелькнули мимо, как будто в полусне, а внезапным пробуждением стала вынырнувшая из-за зеленых холмов тарелка телескопической антенны, которую я совсем не ожидал увидеть у богом забытого Рамздэля. Я остановил машину, вылез и в состоянии странной завороженности сделал несколько шагов по шоссе в направлении тарелки. Мне вдруг вспомнилась картинка, с помощью которой милый непосредственный Paul проиллюстрировал мою популярную статью в «Science and Invention» – условный земной глобус, маленькая антенка, воткнутая в него где-то в районе Денвера, концентрические окружности, должные обозначать радиотрансляцию. А в верхнем левом углу он изобразил маленький диск Марса, испещренный линиями каналов. Решение всех проблем находилось у меня перед глазами, но до чего же я был слеп! Только со смехом, а не иначе, можно вспоминать, как за своими изнурительными штудиями и эмоциональными перепадами я забыл, кем стал в массачусетском Кембридже, а ведь моя профессия давала мне ключ к внешним мирам и главное – возможность обретения контакта с истинными марселинами.

Я вернулся в машину и на медленной скорости въехал в Рамздэль, ища гостиницу. Это был обычный юго-восточный городок – старые дома в колониальном стиле, стриженые газоны, ратуша с башенными часами. На повороте в гостиницу с лепным фасадом, которая называлась причудливо «Привалом Зачарованных Охотников», я едва не раздавил навязчивую беспородную собаку (из тех, что устраивают засады автомобилям). Чертыхнулся, но осмотрелся внимательно и сразу нашел место для парковки – под удобным навесом. Меня встретил седой горбатый негр в старомодной ливрее. Он положил в тачку мои чемоданы и медленно покатил их в холл. Холл был пуст, если не считать парочки старых дам при священнике. В отельной конторе лысый помятый служащий предложил мне на выбор десяток номеров. Я выбрал одиночный с видом на площадь и тут же поинтересовался, откуда в Рамздэле антенна космической связи. Вопреки ожиданиям служащий оказался словоохотливым и поведал, что достопримечательная тарелка находится в частной собственности у местной героини по имени Долорес Гейз. Ее отец сделал состояние на патентах в радиотехнике, а мать была истовой суфражисткой и воспитала дочь в любви к точным наукам. Вместо того чтобы (как полагается правильной американской девушке на выданье) получать старосветское образование, увлекаться платьями, побрякушками, музицировать и готовиться к встрече с будущим мужем, непоседливая Долорес уехала в технический колледж, а вернулась самодовольным инженером. На деньги отца и с благословения своей вздорной матушки за два года она построила эту тарелку. Бессмысленность затеи была очевидна всем обитателям Рамздэля, и мало кто сомневался, что семейство Гейз скоро пойдет по миру. Но тут грянул «марсианский бум», и тарелка Долорес (так называли антенну в Рамздэле) оказалась необычайно востребованной: посыпались заказы из университетов и космических корпораций на сеансы связи с космическими ракетами и планетарными базами; в Рамздэль стали наезжать ученые с мировым именем, а иногда здесь можно было встретить живого звездоплавателя и взять у него автограф! «Привал Зачарованных Охотников» тоже не остался внакладе, и теперь к Долорес здесь относятся с большим почтением. Признаюсь, читатель, что и меня несколько шокировал такой простой уверенный подход неведомой Гейз (хотя имя ее отца я, вроде бы, слышал ранее): привычным казалось, что дальняя космическая связь – это государственное дело, находящееся под строгим надзором военного ведомства; здесь нет места озорству и самопалу. Но тарелка Долорес существовала, и уже этим разрушала прочные стереотипы.

Оставив вещи в номере, я пешим ходом отправился к антенне. Был теплый весенний денек, живое жужжание насекомых наполняло воздух, пахло цветущими каштанами. Я не осведомился о возрасте Долорес Гейз и по дороге мне представлялось, что я встречу дородную старую деву с суровым мужеподобным лицом, на котором навеки застыла презрительная гримаса, характерная для профессуры технических университетов. Поэтому, завидев молодую загорелую рыжеватую женщину в просторной клетчатой рубахе и в синих ковбойских панталонах, возившуюся с ведром и шваброй на пороге аппаратной пристройки, я вообразил, что передо мной рядовая домохозяйка (нанявшаяся на сезон в надежде встретить заезжего очкастого рыцаря науки). Но тут женщина остановилась, выпрямилась, сняла с рук и небрежно отбросила желтые резиновые перчатки, после чего ленивым движением опытного курильщика извлекла из нагрудного кармана папиросу «Дромадер» и требовательно посмотрела на меня, явно выжидая, что я помогу ей с огнем. Я развел руками, показывая, что не имею дурной привычки. Она поморщилась уголком тонкогубого рта и сказала: «Долорес Гейз. А вы, позвольте, кто?» Так состоялось наше знакомство, которое через два месяца вылилось в мою первую и последнюю женитьбу.

Здесь надобно сообщить моему благосклонному читателю: я был и еще остался, невзирая на все бедствия и болезнь, исключительным красавцем, со сдержанными движениями, с мягкими темными волосами и с привлекательной осанкой большого тела. Я отлично знал, что мне стоит только щелкнуть пальцами, чтобы получить любую взрослую особу, избранную мной; я даже привык не оказывать женщинам слишком много внимания, опасаясь того, что та или другая плюхнется, как перезрелый плод, ко мне на сдвинутые колени. Не могу сказать уверенно (время крадет необязательные воспоминания), что я сразу решил воспользоваться моей поразительной, хотя и несколько брутальной, мужской красотой, чтобы вовлечь Долорес в паутину моего нового плана; однако уже в те первые минуты я по чистому наитию попытался произвести на нее самое выгодное впечатление. Мы разговорились, и я, выдавая ей строго дозированную полуправду, представился частным исследователем, который ищет свободный и неподцензурный канал связи с планетами для сбора материала для монографии. Долорес посетовала на занятость, но тут же с удовольствием согласилась показать мне свою тарелку, аппаратную пристройку и генераторы. При беглом осмотре я убедился, что дела Гейз идут вовсе не так хорошо, как полагал восторженный гостиничный служащий – оборудование было далеко не новым (сказал бы, что купленным на распродаже, но купить на этих ярмарках мещанства радиоаппаратуру, работающую в УКВ диапазоне, пока еще затруднительно); сама антенна (стандартный «Saturn», диаметр зеркала – дюжина сажен) была изготовлена для экономии средств в Чехии; электрогенераторов по мощности было впритык (два из четырех находились в полуразобранном состоянии), и Долорес приходилось покупать электричество у города. Однако я никак не выказал пренебрежения к технической оснащенности – наоборот, всячески расхваливал достижения Гейз и пару раз как бы в порыве восхищения коснулся ее локтя. Тогда же я дал ей несколько советов по аппаратной модернизации и предложил софинансирование. Разумеется, Долорес не могла устоять перед напором обеспеченного красавца с массачусетским дипломом, и почти сразу в качестве ответной любезности пригласила переехать из отеля в ее дом, в гостевую комнату, которая (поразительная удача!) как раз пустовала.

Моя болезнь развивается, я задыхаюсь в пыльном воздухе этой склепоподобной темницы, но я не сдамся. Написал уже два десятка страниц, а ни до чего внятного не договорился. Воспоминания начинают путаться. Долорес. Я познакомился с тобой в конце мая 1947 го года. Или 48 го? Нет, больше не могу сегодня. Легкие жжет, холодный пот струится из пор, голова раскалывается от боли – словом, всё плохо. Ло-Лита, Ло-Лита, Ло-Лита, Ло-Лита, Ло-Лита, Ло-Лита… Повторяй это имя, наборщик, пока страница не кончится.

Заседание продолжается, господа присяжные заседатели! Как бы то ни было, я решил жениться. Самые разные соображения двигали мной. Мы были близки с Долорес по устремлениям, имели равное образование (по официальной версии, ведь я не стал посвящать ее в подробности своих нью-йоркских изысканий) и достаточно зрелый возраст, чтобы соединить если не сердца, то доходы и члены. Мои старосветские манеры и сдержанный лоск импонировали ей; я же полагал, что ровная жизнь, домашний стол, неспешная работа по специальности и профилактическая однообразность постельной деятельности могли бы помочь мне если не отделаться от порочных позывов, то, по крайней мере, с ними справляться. Нашему сближению еще способствовали длинные вечера, когда мы сидели t^ete-а t^ete у динамиков приемника, вслушиваясь в шорохи внешнего космоса, выискивая среди хаоса затейливый писк морзянки или бравые голоса межпланетных капитанов, рапортующих о пройденном пути. Бдения завершались глубокой ночью, а поутру на веранде родового гнезда семейства Гейз я вновь встречал Долорес, расположившуюся в садовом кресле, по-домашнему всклокоченную и в мохнатом халате, изучающую свежий выпуск «Radio Engineering». Можно сказать, мы сроднились, но время от времени (не судите за это строго!) меня охватывало глубокое отвращение, приправленное желанием немедленно смыться из Рамздэля, ведь спелые прелести милой Долорес были столь же далеки от завораживающего идеала истинной марселины, как тусклый мертвый Плутон далек от живого ослепительного Солнца. И только эти периоды, повторявшиеся регулярно, удерживали мою тянущуюся руку или останавливали в гортани слова лживого любовного признания.