Чтение онлайн

Теперь послушайте, что произошло по истечении шести недель нашего знакомства, сопровождаемых незримой, но оттого более мучительной пыткой обостренными чувствами. Не могу поклясться, что, медля с предложением, я не подталкивал Долорес к тому, чтобы она сама проявила известную инициативу. В пространстве между нами уже проскакивали игривые искры. Но и она не торопилась перешагнуть границу, отделяющую необременительный флирт от строгих амурных обязательств. Полагаю, миссис Гейз всё-таки не сумела привить дочери должной раскрепощенности идейной американской суфражистки. И вот однажды, в субботний день, Долорес собралась в университет Шарлотта, на конференцию по космической связи. По пути она планировала заехать в мастерскую Митчеллов и заказать ремонт шестерни угломестного механизма. Таким образом, почти на двое суток я оставался полновластным хозяином тарелки. Меня вдохновил этот отъезд. Уже дважды, прощупывая эфир в направлении Марса, я различил несколько тихих, нарушенных помехами слов, из которых разобрал: «Тума… Соацр… Талцетл…» Мне стоило невероятного усилия, чтобы не вскрикнуть, когда я осознал, что это не случайное порождение радиовихрей, а именно слова на языке песчаных королей. Марс, Солнце, Земля. С них начиналось мое обучение марсианским языкам и диалектам, они же стали позывными мечты. Я не поделился с Долорес своим открытием (к счастью, она совсем не интересовалась языками, с высокомерием истинной американки полагая, что даже Бог говорит по-английски), но сгорая ждал возможности, когда смогу прийти в аппаратную в одиночестве и настроиться на таинственную волну. Отчетливо помню поспешные сборы, хлопки дверей, длинные тени каштанов, кожаный чемодан с трогательными багамскими наклейками, тарахтение двигателя, легкий чисто дружеский поцелуй в щеку. Оставшись на дороге, я поймал себя на том, что слабо, но ритмично помахиваю поднятой рукой. Тут же я выкинул Долорес из головы и чуть ли не бегом отправился в аппаратную, чтобы успеть настроить оборудование и развернуть зеркало антенны перед восходом Марса, который тогда был в оппозиции, давая мне надежду на устойчивую связь. За работой я не заметил, как наступила ночь, пришлось включить подсветку. Я медленно поворачивал верньер приемника, изо всех сил напрягая слух. В какой-то момент я испугался, что не смогу найти нужную волну, что на самом деле три марсианских слова – это галлюцинация, вызванная последними переживаниями. Огненный хаос отчаяния уже поднимался во мне до края, как вдруг черная космическая пустота сказала: «Эллио утара гео Талцетл». Здравствуй и славься, сын Земли!

Прости меня, читатель, но необыкновенно трудно мне выразить с требуемой в исповеди силой этот взрыв, эту дрожь, этот толчок страстного узнавания. В один пронзительный миг тьма моей души наполнилась теплым сиянием, в ней расцвела нежная волшебная nova. А из наушников продолжал литься певучий голос истинной марселины – слово за словом, фраза за фразой. Трясущимися руками я схватил чистые листы, приготовленные для заметок, и начал покрывать их корявыми буквами, как будто заново учился писать. Тут же пытался переводить услышанное. И по сей день я до мельчайших подробностей помню это первое послание от моей неугасимой звезды.

Наступила длинная мучительная пауза, потом мелодия голоса истинной марселины зазвучала вновь. Далекая Ло-Лита («Ло» – впервые, «Лита» – свет звезды, Свет-Звезды-Видимой-В Первый-Раз) повторяла свой призыв, свою отчаянную мольбу, и трепет моего пронзенного сердца был ей ответом.

Внезапно мне сильнейшим образом захотелось курить. Я никогда не понимал удовольствия, которое испытывают любители никотинового угара, но в тот момент приземленный и банальный до тошноты ритуал показался необходимым для символического завершения значительного, но не самого главного этапа в жизни – как членовредительская инициация дикаря-подростка на каких-нибудь варварских Каймановых островах. Долорес держала папиросы в доме, и я покинул станцию, пройдя по усыпанной кирпичной крошкой аллее, в жемчужном тумане воплощенного торжества. Я поднялся на веранду, открыл дверь и шагнул в холл первого этажа, совершая эти действия механически, не чувствуя ног и рук. Я не стал включать свет, чтобы не нарушить яркой вольфрамовой вспышкой волшебную грёзу ночи. В осторожном движении я нашел письменный стол Долорес (она любила работать, сидя лицом к окнам веранды), пошарил ладонью в поисках пачки «Дромадер» и наткнулся кончиками пальцев на бумажный лист, оставленный посередине стола явно в расчете на то, чтобы я его заметил. Я замер, подозревая худшее, а потом всё-таки зажег настольную лампу. «Это – признание: я люблю вас», – так начиналось письмо Долорес Гейз. Я прочитал его всего один раз, и во мне вновь всколыхнулось отвращение. Глупая-глупая Долорес своими сентиментальными каракулями сумела-таки испортить мой праздничный вечер и грозилась испортить мне жизнь, поставив условие: или я отвечаю ей взаимностью, или убираюсь к чертовой матери из Рамздэля до ее возвращения. Или-или – никак иначе. В порыве безотчетного гнева я изорвал письмо на мелкие клочки, усыпав ими столешницу. Эта нелепая женщина встала на моем пути к мечте, и, наверное, я убил бы ее, окажись она поблизости в тот роковой час. Я рычал сквозь стиснутые зубы, стонал, закидывая голову. Но потом словно ангел коснулся моего плеча спокойной дружеской рукой, призывая не спешить. И я послушался. Я прогнал гнев и увидел, что всё еще нахожусь у письменного стола. Господа присяжные заседатели, я почуял, что по лицу моему блуждает дьявольская усмешечка. Если я соглашусь на женитьбу, то смогу всласть использовать тарелку Долорес для связи с Ло-Литой, я работал бы в эфире безнадзорно и в самые подходящие часы. Затем, двигаясь как бы на мысленных цыпочках, я вообразил мисс Гейз подругой жизни. Неужели я не смог бы подать ей в постель чашечку кофе? Неужели не смог бы удовлетворить ее плотские желания? Не смог бы стать галантным и даже нежным кавалером? Не смог бы создать иллюзию присутствия второй надежной половины? Зато в награду я получал бы песнь Ло-Литы, несущуюся сквозь ледяную бездну – для меня, только для меня. Внутренний выворотень грезил, и алое солнце решимости поднималось всё выше, разгоняя мрак отчаяния.

Желая избавить бедную Долорес от мук сердечного замирания (и, возможно, предотвратить дорожную катастрофу), я дозвонился до отеля в Шарлотте, где остановились участники конференции, и целый утренний час мы проворковали голубками, обмениваясь пустейшими фразами, почерпнутыми из французских романов. Я даже ощутил некий победный подъем, трепеща и упиваясь властью над роком. А закончив, отправился в город и набрал пряных жирных продуктов. Купил, кроме того, спиртных напитков высокого качества и фруктовый набор. Солнце совершило привычный обход дома. День стал клониться к вечеру. И я, взбодрив себя изрядной порцией джина с тоником, решил сделать доброе дело – подстричь запущенный лужок перед верандой. Я работал прилежно, в облаке сочного травяного аромата, срезая головы опушившимся одуванчикам. Джин и истинные марселины играли у меня в крови, и однажды я чуть не свалился, запнувшись о старый корень. Наконец синий «седан» Долорес выскочил из лиственной тени дорожного поворота, а рядом мчалась вредная приставучая собака. Наступила нежная пауза, а потом скрипнули тормоза, мотор заглох, и Гейз побежала ко мне по скошенной желтеющей на глазах траве.

Будем продолжать сию повесть. Когда в брак вступают взрослые и самостоятельные люди, пренебрежительно относящиеся к устаревшим обрядам, тогда свадьба обходится без глупой канители и бывает довольно «скромной». Моя Долорес была практичной и общительной дамой. При этом, хотя она не могла сдержать ни сентиментальных порывов, ни криков на брачном ложе, она была с принципами. Сразу после свадьбы она учинила мне допрос с пристрастием насчет моих религиозных воззрений. Я мог бы ответить правдиво, что свободен от предрассудков, но, отдавая дань моде, сказал, что являюсь сторонником космизма и верю в одухотворенность Вселенной. Разглядывая свои коротко подстриженные ногти, она спросила еще, нет ли у меня каких-нибудь порочных наклонностей, о которых ей следовало бы знать. Я ответил встречным вопросом: можно ли считать ее непритязательность в выборе одежды и парфюмерии, ее тягу к инженерной деятельности «порочной наклонностью»? Она сказала с торжественностью, присущей больше политическим ораторам, что признает мое право быть свободным от общественных условностей, но не хотела бы в один прекрасный день узнать, что взаимность моя была вымученной. Потому что в этом случае ей придется покончить с собой. Меня продрал мороз от этих слов, произнесенных с глубоким убеждением, и я поспешил утешить и утешиться самым простым способом, который может предложить муж жене.

Семейная жизнь вошла в колею, инстинктивно копируемую нами по идеализированному шаблону, который некогда обточили родители. Мы занимались любовными играми (порой весьма бурными), слушали межпланетный эфир, в солнечные дни ездили на велосипедах к Очковому Озеру для купальных удовольствий, наносили визиты многочисленным подругам моей жены, отмечали все эти дни независимости, дни матери, дни благодарения и прочие североамериканские праздники, придуманные рекламными компаниями для продвижения залежавшегося товара. Долорес наслаждалась благообразным мещанским бытом и казалась вполне умиротворенной. Я же приступил к осуществлению своего тайного плана, для чего прежде всего завел дневник – записную книжечку в черном кожаном переплете с золотым тиснением. В нем я самым экономным (и самым бесовским) из своих почерков делал записи о тех ночных часах, когда оставался наедине с небом и Ло-Литой. Дневник не сохранился – я уничтожил его сразу после инцидента с Долорес. Теперь жалею об этом, ведь книжечка могла бы стать хорошим дополнением к исследованию, отражающим душевную прецессию автора этой исповеди.

Времени у меня остается всё меньше, господа присяжные заседатели, поэтому я не стану в подробностях пересказывать содержимое дневника, но кое-что отметить обязан. Я вышел на связь с Ло-Литой через два дня после сумбурного ужина с Долорес, который послужил своеобразным эрзацем помолвки и завершился первой, пока безуспешной, попыткой совокупления с будущей женой (Долорес отнеслась к этому казусу с пониманием, за что была вознаграждена прихотливейшим ассортиментом старосветских ласк). Послание моей далекой марселине созрело еще во время исторической стрижки запущенного лужка. Затем я долго, перебирая слова и комбинируя словосочетания, отбрасывал избыточное, шлифовал короткий текст, добиваясь ясности и выразительности. Когда же он удовлетворил меня, я перевел его на язык песчаных королей. «Здравствуй и славься, Ло-Лита. Да будет крепок твой дом. Да будет свеж твой воздух. Да будет прозрачна твоя вода. Тебя вызывает сын Земли. Мое имя Гумберт. Я принял твое послание. Я могу помочь тебе, Ло-Лита. Оставайся на связи, Ло-Лита. Расскажи о себе, Ло-Лита. Мое имя Гумберт, я сын Земли». Ответ я получил на заре – уставшая от ночных бдений Долорес ушла в дом сварить кофе, и я сразу перенастроил приемник на нужную волну. В тот момент мне удалось различить всего несколько слов, но волна восхитительной дрожи прокатилась по телу, задев самую тайную и чувствительную струну моей низменной плоти. Голос Ло-Литы произнес: «Гумберт, сын Земли, я нашла тебя», и этого оказалось достаточно, чтобы четверть века, прожитые с тех пор, как я со звериным вожделением тянулся к маленькой хрупкой Марселине в тени красноватых скал, сузились до мелкой трещинки на дне воображаемого пересохшего озера, а затем – исчезли. Моя nova (о, далекий-близкий Herr Doktor, которому суждено вылечить меня от запущенной хронической болезни!) сама налаживала незримый мост между планетами, чтобы пустить страждущего Гумберта Гумберта в волшебный мир истинных марселин. Вернувшаяся Долорес застала меня в возбуждении, близком к безумию, – напевая что-то бессмысленное о кипарисах, платанах, гитарах и бутылке старого коньяка, я подхватил свою невесту за талию, расплескал кофе, расстегнул податливую молнию на ковбойских штанах и прямо там, в аппаратной, на столе рядом с блоком-преобразователем, через тугое напряжение вскрыл ее горячее лоно – благо предрассветные сумерки были еще густы, и я волен был представить, что подо мной не приземленная Долорес, а высшее существо из пронзительно цветистых снов.

В последующие месяцы я неоднократно прибегал к этому фокусу: после очередного сеанса радиосвязи с Ло-Литой брал Долорес, неустанно фиксируя внутренним оком маньяка свою далекую огненную цель. Время от времени я даже пытался разглядеть в миссис Гумберт какие-то черты марселины – особенно по вечерам, на веранде, когда тени ложились так удачно, что придавали лицу жены пьянящий меня неземной изыск. Я заставил жену извлечь из-под кучи старых папок, сваленных в гараже, старый альбом с выцветшими семейными фотографиями, дабы я мог посмотреть, как она выглядела в отрочестве; и там мне удалось отыскать один снимок, на котором Долорес (правда, повернутая в профиль и наклонившаяся подтянуть сползший чулочек) походила на неясный черновик истинной марселины.

Но нет, нет, читатель, всё же я не мог полюбить свою жену так, как она любила меня. За традиционным полуденным кофе (после ночного эфира мы вставали поздно), в угнетающем уюте кухни, она сидела в красном халате, облокотясь на пластиковую столешницу, подперев щеку кулаком и уставившись на меня с невыносимой нежностью, пока я перелистывал свежие газеты. Хотя лицо Гумберта Гумберта было в такие минуты мрачнее тучи, в ее глазах оно соперничало с солнечным светом. Мою хандру она принимала за безмолвие любви. Мои европейские доходы в совокупности с ее скромными средствами производили на миссис Гумберт впечатление блистательного состояния, и это не потому, что оно позволило ей поправить дела, расплатившись по критическим долгам, а потому что даже моя чековая книжка обретала для нее ореол волшебства, словно бы извлеченная из сокровищницы Али-Бабы. Моя бедная супруга! Два года она не знала ничего о тайной изнанке моей жизни и, конечно, не догадывалась, что в дни, когда Марс уходил за Солнце и утрачивалась даже слабая связь с Ло-Литой, я впадал в исступление и, страдая от мысли, что, может быть, мне больше не удастся услышать чудесный зовущий голос, обдумывал планы изощренного убийства своей приставучей женушки и, допустим, случайно оказавшись в лавке садового инвентаря, разглядывал режущие и секущие инструменты с пристальным интересом прирожденного садиста.

Любознательный читатель тут должен спросить: чем же были наполнены мои сеансы связи с Ло-Литой? Я отвечу просто: мы с ней учились. Чтобы лучше понимать друг друга, чтобы вывести наш надмирный диалог из области сухого обмена позывными в сферу упоительной чувственности, мы учили друг друга языкам (Ло-Лита учила меня языку песчаных королей, я учил ее английскому), истории своих планет и основам культуры (от Ло-Литы я, между прочим, узнал о культе Мэнни, объединившем пеструю марсианскую цивилизацию). Я рассказывал ей старые сказки, переиначивая иногда весьма вольно Андерсена и Перро, – моя душенька в ответ пела древние марсианские песни, знакомя с чуждыми ритмами неземной жизни и смерти. Это были упоительные часы, но всегда после них оставался горький привкус, ведь они, даря надежду на встречу с мечтой, превращали всё остальное в пресное и бессмысленное коловращение – но что могло вырвать меня из тесной беличьей клетки, определенной мне с рождения?