Чтение онлайн

«Знаешь, Джон, – сказал пьяный несчастный Гумберт Гумберт перед тем, как друзья оставили его наедине с горем, – скоро я улечу с Земли на Марс. Навсегда».

Милостивые господа присяжные заседатели! Будьте терпеливы со мной! Позвольте мне отнять частичку вашего драгоценного времени на небольшую повесть о том, как я добрался до вожделенной красной планеты.

Мои худшие подозрения подтвердились: это было непросто. Чтобы попасть на военный корабль, требовалось завербоваться в американскую или русскую армию, но тогда я не принадлежал бы самому себе (и довольно незначительная часть офицеров попадает на планеты – большая их часть служит на орбитах). Пойти по пути рядового колониста – означало подписать кабальный контракт и испытать все тяготы утомительного перелета и тяжелого труда на фронтире. Попытка влиться в научную экспедицию опять же лишала меня свободы выбора; кроме того, я давно не занимался исследовательской работой и вряд ли мог в этом смысле конкурировать на равных даже со свежеиспеченными выпускниками университетов. И в то же время мне следовало поторопиться. На Марсе разразилась кошмарная пандемия ветрянки, выкашивавшая обитателей красной планеты быстрее и надежнее, чем «черная смерть» выкашивала жителей средневековой Европы. Ло-Лита во время сеансов связи (теперь я мог разговаривать с моей душечкой намного дольше, без оглядки на внимательную Долорес) рассказывала мне ужасные вещи: «повелители воды» (так Ло-Лита называет потомков строителей каналов) вымирали целыми городами, среди них начался исход в пустыню, к оазисам песчаных королей, тысячелетнее перемирие было нарушено, и хотя «повелители» оказались лучше вооружены, наследникам королей отступать было некуда – они дрались яростно, до последнего воина. Мысли о том, что в этом кровавом хаосе гибнут истинные марселины, что под угрозой находится и моя nova, терзали меня ежедневно и еженощно. Я сильно сдал и даже внешне постарел так, что добряки Томсоны сочли мою меланхолию признаком трагических переживаний, связанных с гибелью Долорес. Джон, по-видимому, опасался, что я могу в приступе отчаяния покончить с собой, и старательно утешал меня, зазывая на всевозможные вечеринки и семейные пикники (иногда мне казалось, что он поделился бы со мной и своей Джоаной, если бы я изъявил такое желание). Но бедную супругу я не оплакивал даже на похоронах – воспоминания о миссис Гумберт вызывали лишь легкое чувство досады, какое бывает, когда вдруг всплывает из темных глубин Мнемосины эпизод детской оплошности, которую уже ни за что не исправить, но которую, слава богу, кроме тебя, никто и не помнит.

Итак, все законные пути попасть на Марс были для меня закрыты. Оставалось найти незаконный. Здравый смысл подсказывал мне, что среди капитанов рейсовых ракет, возящих на Марс почту и сельхозпродукты, наверняка отыщется недовольный своим статусом и жалованием, но как найти такого капитана, просиживая штаны в провинциальном Рамздэле? Я много раз перебирал в уме всевозможные варианты и вспомнил, что у меня есть один знакомец, который может помочь мне установить необходимые связи. На похоронах Долорес, обставленных с неожиданной пышностью (подготовкой занималась чета Томсонов, а основные расходы взяло на себя Североамериканское космическое агентство, искупавшее таким образом вину перед местными жителями за пролитый гептил), мы обменялись визитками с полковником Максимовичем – русским межпланетчиком, который, как выяснилось, знал мою супругу еще студенткой (возможно, и спал с ней, не удивлюсь). Максимович участвовал в интернациональном проекте – строительстве коммерческого морского старта у западного побережья, который, как планировалось, примет на себя второстепенные рейсы и этим снизит нагрузку на закупоренные от наплыва колонистов восточные ракетодромы. Я выяснил из газет, что строительство завершено, и попытался снестись с полковником. Он, однако, был в рейсе, и тогда мне пришла в голову одна из тех гениальных в своей простоте мыслей, которые способны изменить предначертанное судьбой. Я настроил тарелку Долорес на прямую связь с ракетой Максимовича, и к моей великой радости полковник ответил.

Внимательный читатель, должно быть, уже заметил, что иногда я бываю дьявольски изощрен в достижении своей цели. Взявшись за полковника всерьез, я опутал его липкой паутиной взаимных обязательств. Максимович не мог удержаться от соблазнительной возможности использовать свободный от лимита времени и цензуры канал связи для общения с Землей, для небольших поручений и решения бытовых вопросов. В Рамздэль стала наезжать его пухленькая жена Валечка с двумя пухленькими белоголовыми сыновьями-близнецами, которые наполняли сумрачное родовое гнездо семейства Гейз задорными воплями молодых индейцев, вышедших на тропу войны. Хотя эти посещения были мне в тягость, я утешал себя мыслью, что каждое из них приближает меня к заветному.

Должен сказать, что в тот период моего общения с Максимовичем я не давал ему понять или намеком почувствовать, что оно имеет корыстный подтекст. Исторический разговор между нами состоялся, когда полковник вернулся из рейса и заехал в Рамздэль, чтобы выразить мне свою благодарность. Мы пили джин, сидя в плетеных креслах на веранде, окутанные теплыми сумерками, красный глазок Марса взирал на нас с высоты, и тогда я признался Максимовичу, что после смерти любимой Долорес (о, коварный Гумберт Гумберт!) не могу найти себе места на Земле и хотел бы пуститься в межпланетное путешествие как вольный наездник равнин, стремящийся найти покой вдалеке от дома, который хранит светлые, но неизбывно печальные воспоминания (высокий стиль всегда претил мне и казался пошлым, однако здесь он был более чем уместен). Полковник расчувствовался (джин был хорош, а благодарность велика) и спросил, чем он может помочь. Тогда-то я и изложил ему свой выношенный в страданиях план. Максимович раздумывал недолго (мне даже показалось, что он был готов к чему-то подобному), после чего спросил: «Скажите, Гумберт, вы сумеете два месяца продержаться на кошачьей диете?»

Вот так, читатель, я стал корабельным котом. Максимович проявил фантастическую изощренность, оформив меня на эту должность (на межпланетных ракетах даже коты имеют должность) и зайдя в таможенную службу через черный ход. Разумеется, все расходы по этому предприятию я оплачивал из своего кармана, а они были чудовищными – мне пришлось продать унаследованную от отца долю в европейских гостиницах, заложить дом и тарелку Долорес. Но я расставался с деньгами без малейшего сожаления, ведь меня с нетерпением ждала Ло-Лита, моя nova, мой волшебный свет и моя мечта.

На подготовку к рейсу ушло девять трудных месяцев. По рекомендации Максимовича я вступил в частное общество любителей межпланетных сообщений Шарлотта, где укрепил свое здоровье на специальных тренажерах и прослушал необходимый курс лекций по теории космического полета. Незадолго до старта я в последний раз вышел на связь с Ло-Литой и сообщил ей, что скоро мы увидимся. И хотя сильнейшие помехи, вызванные очередной магнитной бурей, не позволили различить все оттенки ее мелодичного голоса, моя душечка (она захотела говорить по-английски) проявила такой восторг, какой поэты метко называют «неземным».

Хорошо помню и ту ночь, когда мы с Максимовичем прибыли на старт. Огромная серебристая ракета, опоясанная гондолами бустеров и ярко освещенная прожекторами, казалась одним из столпов мироздания, подпирающих само небо. Массивная платформа старта надежно противостояла черным сильным волнам. Мы зашли к ней на моторной лодке с подветренной стороны, словно опасаясь запахом выдать свои нечистые намерения. Но подкупленный заранее сторож не заметил, какого кота привез с собой полковник, и вскоре я оказался в тесной капитанской каюте, в которой мне предстояло провести еще трое суток, пока Максимович оформлял все необходимые документы.

Гораздо хуже я помню сам межпланетный рейс. Реальность оказалась весьма далека от романтической белиберды, которой потчуют нас журналисты, пишущие по заказу космических агентств. Сначала меня чуть не убили перегрузки – на спине образовался огромный багровый синяк, и кровь сочилась сквозь поры. Затем, после разгона, начался этап невесомости, всё плыло у меня перед глазами, я терял сознание, меня лихорадило и выворачивало так, будто бы я подхватил брюшной тиф. Я загадил своими выделениями каюту Максимовича, но он стоически и даже с юмором относился к этому, а чтобы отвлечь меня от сосредоточенности на болячках, устроил шахматный турнир между членами экипажа, из которого я вышел безусловным победителем, лишь дважды сведя партию к ничьей.

Кроме недомоганий и отвратительной кормежки (мне и впрямь пришлось питаться кошачьими консервами – лучшими из тех, какие смог найти Максимович, но от того не менее противными), меня терзала невозможность связаться с Ло-Литой. Иногда, в периоды болезненного помрачения рассудка, мне представлялись картины ужасного будущего – я прилетаю на Марс, брожу под белыми сводами космического порта Hilda, выискивая в толпе встречающих мою марселину, но вместо нее меня окружают мерзкие твари в уродливых австралийских масках, которые, утробно порыгивая, тянут ко мне щупальца, покрытые скользкой слизью. Нестерпимый ужас охватывал меня и, плача навзрыд, я бился головой о переборки и визгливо требовал выпустить меня из ракеты в открытый космос до тех пор, пока корабельный лекарь не вкалывал мне лошадиную дозу снотворного, отправляя в блаженный мрак забытья.

Впрочем, к концу путешествия я освоился с космосом в мере достаточной, чтобы самостоятельно бриться, вести спокойные беседы, составлять шахматные этюды и даже подменять нашего радиста во время переговоров с Землей и орбитальными станциями. Мне даже стали доставлять определенное удовольствие плавные полеты через отсеки ракеты – от темного машинного отделения к носовой рубке и обратно; они напоминали мне легкое безопорное парение, наполняющее иные детские сны. Скоро в иллюминаторы ракеты стал виден Марс – ржавый диск, покрытый строгой и знакомой до боли сетью каналов. Воображение тут же разыгралось не на шутку. Склизкие чудовища больше не являлись мне – наоборот, я старался представить себе истинную марселину, которую я спасу от одиночества в страшном умирающем мире и буду ласкать с опытом умудренного жизнью вдовца, иссыхающего от вожделения. Соблазнительные картины, рисуемые фантазией, так захватывали, что мне приходилось время от времени закрываться в гальюне, чтобы разрядить в кулак скопившееся напряжение.

Через шесть недель полета Максимович дал команду развернуть ракету и начать торможение. Для меня опять наступил плачевный период – от жизни в невесомости мышцы одрябли, и я с большим трудом преодолевал тяжесть перегрузок. К счастью, это продолжалось недолго, и вскоре ракета пришвартовалась к космическому причалу перевалочной базы Фобоса. Здесь снова пришлось раскошелиться – подпись чиновника колониальной службы на разрешении о планетарном захоронении издохшего в рейсе кота обошлась мне в целое состояние. Однако на Марс я спустился с относительным комфортом – в пустующем кресле пилота-стажера местного реактивного «челнока» (в отличие от чиновника экипаж взял с меня умеренно, как за трансатлантический перелет).