Чтение онлайн

Ей было от силы лет восемнадцать. Стоя у конвейера, она проворно покрывала глазурью фарфоровую посуду.

— Харриет, как ты себя чувствуешь в последнее время? Голова не болит? — с тревогой в голосе спросила проходящая мимо женщина постарше. — Если боли сильные, обязательно скажи мне. У сэра Девилла строгий приказ: те, кто жалуется на сильные мигрени, должны быть немедленно отстранены от работы со свинцом и уволены.

Девушка машинально дотронулась до лба и с натянутой улыбкой ответила:

— Да так, немного ноет. Ничего страшного.

— Смотри у меня. Если завтра станет хуже — сразу ко мне, — строго наказала надсмотрщица.

Харриет послушно кивнула. Вернувшись домой в убогую каморку, она то и дело растирала пульсирующие виски.

Вскоре вернулись ее родители и братья. Их лица были темнее тучи, а в глазах читалась безысходность.

— Твой отец и братья потеряли работу… — всхлипывая и утирая слезы, выдавила из себя мать.

Отец и братья сидели потупившись. Не смея поднять глаз, они глухо пробормотали:

— Завтра пойдем на доки. Может, там подвернется хоть какая-то подработка.

— Да у нас даже на хлеб послезавтра не хватит! Похоже, придется съезжать в самые трущобы на Нижней улице… — мать покрасневшими от слез глазами посмотрела на Харриет. — Когда тебе выдадут жалованье? Десять сулов, верно?

Девушка в очередной раз потерла ноющий лоб:

— Да. В субботу. Точно в субботу.

Она не сказала больше ни слова. Как и всегда, молчаливая и покорная. А на следующее утро, придя на смену, с улыбкой доложила надсмотрщице, что голова больше не болит и она готова работать.

Изо дня в день, нацепив на лицо маску благополучия, она отмахивала по пять километров до фабрики и столько же — обратно. Вот только руки всё чаще тянулись к раскалывающейся голове.

— Вы так ничего и не нашли? — глядя на плавающие в жидкой похлебке куски черствого черного хлеба, как-то раз спросила Харриет у отца и братьев.

Отец с горечью в голосе ответил:

— Времена нынче тяжелые, везде идут сокращения. Даже на доках работы кот наплакал — день вкалываешь, день сидишь. За целую неделю удается наскрести от силы три сула и семь пенсов.

Харриет тяжело вздохнула. Больше она не проронила ни слова. Как и всегда, молчаливая и покорная, она лишь незаметно спрятала за спину левую руку, которую вдруг свело судорогой.

На следующий день она привычно зашагала на фабрику. Солнце поднималось всё выше, заливая улицы светом, а прохожих становилось всё больше.

И вдруг ее тело забилось в конвульсиях. Спазмы сковали каждую мышцу.

Она рухнула прямо на обочину, из ее рта пошла белая пена.

Лежа на брусчатке и глядя в ясное небо, она чувствовала, как зрение неумолимо затягивает черная пелена. Сквозь тающие очертания она видела снующих людей, видела, как кто-то бежит к ней на помощь. И видела проезжающую мимо роскошную карету, на дверце которой красовался герб семьи Девилл — распахнувшая крылья белая голубка.

Девушка из последних сил разомкнула губы, отчаянно пытаясь что-то сказать, но из ее горла не вырвалось ни звука.

Поэтому она так ничего и не произнесла. Как и всегда, осталась молчаливой и покорной.

Вот только, в отличие от прежних дней, на этот раз она умерла.

Картина начала искажаться, размываться и исчезать.

Клейн вырвался из этого похожего на сон видения, и его глаза постепенно привыкли к царящему в спальне полумраку.

Он знал, что его брату Бансону с жалованьем в один фунт и десять сулов — то есть тридцать сулов в неделю — по меркам обычных простолюдинов было невероятно тяжело содержать себя и Мелиссу.

Раньше он полагал, что еженедельный заработок подавляющего большинства рабочих достигает двадцати сулов.

Он слышал от Мелиссы, что на Нижней улице Железного Креста ютятся семьи из пяти, семи, а то и десятка человек, делящие одну-единственную комнату.

От Бансона он узнал, что в последние месяцы из-за напряженной обстановки на Южном континенте экономика Королевства переживала серьезный спад.

Ему было известно, что чернорабочая горничная, которой предоставляли жилье и еду, получает от трех сулов шести пенсов до шести сулов в неделю.

Вытянув руку, Клейн потер переносицу и долго молчал, пока лежащий на кровати сэр Девилл не подал голос:

— Инспектор, вы ничего не скажете? Психиатры, которых я нанимал раньше, в такие моменты и в подобной обстановке всегда начинали со мной беседовать и задавать вопросы.

Впрочем, я действительно почувствовал умиротворение. Только что я едва не уснул, но так и не услышал ни единого стона или рыдания.

Как вам это удалось?

Клейн, откинувшись на спинку кресла-качалки, не стал отвечать прямо. Ровным тоном он задал встречный вопрос:

— Сэр Девилл, вам известно о свинцовом отравлении? Вы знаете, насколько губителен свинец?

— … — лежащий на кровати Девилл на несколько секунд замолчал, а затем произнес: — Раньше не знал, но потом мне стало об этом известно. Вы хотите сказать, что моя психологическая проблема — или, вернее, душевный недуг — вызвана чувством вины? Вины перед теми девушками, что работали на свинцовом заводе и наносили глазурь на фарфор?

Не дожидаясь ответа Клейна, аристократ, привыкший всегда брать инициативу в переговорах в свои руки, продолжил:

— Да, когда-то я действительно испытывал угрызения совести. Но я уже давно возместил им весь ущерб! На моем заводе по производству свинцовых белил и на фарфоровых фабриках каждая работница получает куда больше, чем на аналогичных предприятиях. В Баклунде жалованье работниц свинцовых и глазуровочных цехов не превышает восьми сулов в неделю. Я же плачу им по десять сулов, а то и больше.

— Хех, многие фабриканты обвиняли меня в том, что я попираю негласные правила и мешаю им нанимать людей. Если бы не отмена «Хлебного закона», из-за которой множество фермеров разорилось и хлынуло в города, им бы тоже пришлось вслед за мной повышать жалованье.

— Более того, я строго-настрого приказал управляющим фабрик немедленно переводить тех, кто жалуется на частые головные боли и помутнение зрения, подальше от свинца. А если они серьезно заболевали, то могли обратиться за помощью в мой благотворительный фонд.