Ключи к "Лолите"
Шрифт:
А вот более сложная аллюзия:
…brun adolescent, [20] которого русая ее красота и ртуть в младенческих складочках живота несомненно — думал я, о Бодлер! — заставят se tordre [21] в повторных снах в течение многих ночей. [с. 200]
Стихотворение Бодлера, которое имеет в виду Гумберт, — это, безусловно, "Метаморфозы вампира". [22] Две первые строфы наиболее показательны.
20
Темноволосый подросток (фр.).
21
Корчиться (фр.). «Виясь» в переводе В. Микушевича.
22
На самом деле больше подходит стихотворение "Предрассветные сумерки" из "Цветов зла", где есть и «подростки» и «корчиться» (перевод В. Левина).
40
После этого Бодлер, потворствуя своей склонности к мрачным безобразиям, превращает стихотворение в пронзительный предсмертный вопль, захлебывающийся гноем и кровью.
Понятно, что Гумберт видит здесь определенные аналогии.
В литературе также можно найти демонические образы соименниц Ло. Наиболее сильное литературное эхо ее полного имени звучит в поэме Элджернона Суинберна «Долорес», имеющей подзаголовок Богоматерь юдоли Семи Скорбей: подобным образом Гумберт играет именем Долорес Гейз ("как больно, Долорес, дорогая", "моя боль, моя Долли", adolori, и т. д.). [41] Долорес — Владычица Мук, чему хорошо соответствуют строки:
41
Сама поэма, принадлежащая к числу глупейших произведений, когда-либо попадавших в печать, переполнена скрюченными пальцами, жалящими змеями, саднящими поцелуями, укусами в грудь и трупами. Несколько удачных аллитераций тонут в крови.
И особенно:
Есть грехи, что еще не изведаны,Есть дела, что восторги сулят.Чем потешиться новым, неведомым?Где взять страсти для ночи и дня?Бессловесной мольбой зачарована,Жизнь проносится палой листвой,И неслыханной пыткою новоюСтал немыслимых прописей строй.42
О сопоставлении "Лолита — роза" см. ниже, с. 211.
Если бы у всех девочек обнаруживалась нимфическая ("т. е. демонская") сущность, утверждает Гумберт, то "мы, посвященные, мы, одинокие мореходы, мы, нимфолепты, давно бы сошли с ума", поскольку такие девочки полны "неуловимой, переменчивой, душеубийственной, вкрадчивой прелести". После Аннабеллы "отрава осталась в ране", и в тюрьме Гумберт объясняет:
Я пишу все это отнюдь не для того, чтобы прошлое пережить снова, среди нынешнего моего беспросветного отчаяния, а для того, чтобы отделить адское от райского в странном, страшном, безумном мире нимфолепсии. [с. 167]
Он считает, что избранный им мир — это рай, "небеса которого рдели как адское пламя" (с. 206). [43] Он первым открыл и описал эти пороки, эти муки и неизъяснимые чары, неслыханные и неведомые до того, как Гумберт закончил свой мемуар. Очевидно, набоковскому гению доставляет удовольствие тешить себя отзвуками из третьеразрядного сочинения вроде «Долорес» Суинберна. [44]
Рассмотрев с этой точки зрения выбор полного имени героини, мы увидим ту же прихоть в выборе любимого имени Гумберта. Единственную литературную Лолиту, [45] предвосхищающую появление нашей красотки, я отыскал в пьесе Ленормана "La Maison des Remparts" [23] (позже Гумберт упомянет этого драматурга, см. примечание 9 к главе II). Лолита Ленормана — красивая брюнетка, двадцати одного года от роду, мечтательная и слегка тронутая (подобно двум чеховским сестрам, она воображает себя птицей). После смерти родителей девицы (она не любила мать, как и Ло) некий француз, совративший эту Лолиту, когда ей было двенадцать лет, забирает ее из отчего дома в Центральной Америке и отдает во французский бордель. Нимфическая, «ангело-демонская» сущность героини проявляется в следующих словах: "Я бы хотела поговорить с Богоматерью и святыми. А при случае и с дьяволом". Она полагает, что "мужчины нелепы", и в финале пьесы жалобно стенающая Лолита Ленормана выражает те мысли, которые вполне могли бы прийти в голову Лолите Гумберта (хотя последняя никогда бы не высказала их вслух):
43
Позже Куильти высказывает предположение, что Долорес могла звонить куда-нибудь в "Paradise, Wash., Hell Canyon" ("Рай, Вашингтон, Адский Каньон"). [Правда, в русской версии этого нет. Чуть выше он говорит: "Антон звонит в Бостон, Мария в Рио". Зато значительно раньше Гумберт с Лолитой осматривают "Адский Каньон — двадцатый по счету. Наше пятидесятое преддверие какого-то парадиза…"]
44
Он кратко высказывается об этой поэме ("ужасная") в "Заметках о просодии", примыкающих к Комментарию к "Евгению Онегину" (Vol. III, p. 523).
45
Если не считать проходного персонажа в пьеске под названием «Huasi-pungo» — некоего Хорхе Икаса.
23
"Дом, из которого не уйти" (фр.).
Представить только! Каждую часть ее тела — каждый сантиметр кожи — трогают, давят, трут и пачкают руки, животы, ляжки, губы пьянчуг! Ее цветок оскверняют, омывают, вновь оскверняют, вновь омывают, обрабатывают, осматривают! <…> Ах, Андре! Андре! (Плачет навзрыд.) Ее уста, созданные для песен, для слов любви… терпят похоть скотов, безумцев, старикашек, извращенцев! [46]
Разумеется, в определенном смысле Гумберт — извращенец, безумец и (для Ло) старикашка. Столь явное сходство склоняет меня к мысли, что Ленорманова шлюшонка тоже принадлежит к сонму тех парных звездочек, что мерцают над плечом Лолиты Гейз.
46
H.-R. Lenormand, Theatre Complet (Paris, 1942), X, 181.
Список аллюзий, требующих знания контекста оригинала, продолжает название автомобиля Густопсового Гумберта — Мельмот. Припомнив название некогда популярного готического романа Чарльза Роберта Мэтьюрина — "Мельмот Скиталец", — мы аллюзию раскроем, однако лишь представление о темных делах нечестивого вечного скитальца позволит нам судить, насколько удачно (или неудачно) изверг-поэт Гумберт выбрал имя своему драндулету [24] (отдаленному потомку экипажа Чичикова). [47] И еще одна отсылка, для понимания которой важно иметь представление об источнике, появляется, когда таинственный автомобиль преследует Гумберта с Лолитой:
24
Существенное замечание, поскольку в русском тексте автомобиль носит гордое имя «Икар», и лишь представление об известном античном мифе позволит нам судить, насколько неудачно (или удачно) выбрано имя для этой колымаги.
47
Другие вещи Гумберта Гумберта тоже свидетельствуют о наличии в его характере "чичиковской пошлости": фиолетовый халат и шелковые пижамы, которыми он так гордится, благовония, которыми он умащивает свою тускнеющую плоть, крайняя привередливость, изощренность, — за всем этим мелькают тени "Мертвых душ".
Мы были во много раз слабее его роскошно-лакированного Яка, так что даже и не старались ускользнуть от него. О lente currite noctis equi! О тихо бегите, ночные драконы! [с. 269]
Гумберт превращает "noctis equi" (буквально "кони ночи" — в мифологическом смысле) В драконов, цитируя Строку, которая несет двойную ассоциативную нагрузку. В "Трагической истории доктора Фауста" Кристофера Марло, когда часы бьют одиннадцать и Фаусту остается лишь час жизни перед вечным проклятием, он умоляет остановить движенье звездных сфер и дать ему возможность покаяться, чтобы спасти душу.
О lente, lente currite noctis equi! [25] Но вечное движенье звезд все то же,Мгновения бегут, часы пробьют,И дьяволы придут, и сгинет Фауст!Несомненно, Гумберт Гумберт в своем зловещем преследователе видит беса, и час, когда на героя падет проклятие (утрата Ло), уже близок. Спрашивается, почему то, что приносит человеку счастье, должно стать причиной его страданий?
25
О, медленней бегите, кони ночи! (Лат.)
Еще более проясняет ситуацию соответствующее место из "Любовных элегий" Овидия (I, XIII, 40), откуда, собственно, и заимствует строку Фауст. Поэт умоляет утреннюю зарю Аврору, бегущую от престарелого мужа, помедлить, так как день несет множество неприятностей, из которых самая обидная — разлука еще не исчерпавшего сил любовника с возлюбленной:
Если б какого-нибудь ты сейчас обнимала Кефала,Крикнула б ночи коням: "Стойте, сдержите свой бег!"Мне же за то ли страдать, что муж твой увял долголетний?Разве советовал я мужем назвать старика? [48]48
Овидий — [Цит. по: Любовные элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии. М., "Худ. лит.", 1983. Перевод С. Шервинского. ] С. 44.