Чтение онлайн

Как вы понимаете, тема русской судьбы в одной главе вряд ли поместится. Однако в уже сказанном есть одна явная закономер­ность. Если сам человек не будет задумываться о том, зачем при­шел в этот мир, за него об этом обязательно задумаются другие.

Здесь таится еще один неявный смысл слова «развлечение».

Проблемы, схожие с трагедией в «Хромой лошади», возникают потому, что человек больше не может развлекать себя сам, то есть развлекаться.

Парадокс?

Никакого парадокса. Человек может в одиночку играть, отды­хать, даже забавляться.

Но развлечениями мы называем совсем другое: развлечение для нас кто-то должен организовать.

Развлечения предполагают существование Его Величества Аниматора, который будет создавать нам удовольствия и наслаж­дения. Он, в отличие от нас, умеет это делать. «Аниматор» может быть эстрадной звездой, телеведущим, экскурсоводом, автором компьютерной игры, к сожалению, даже... священником.

В любом случае он — профессионал, который создает для нас развлечения.

Игра — это совсем другое понятие. Если опираться на метафо­ру «игры как культуры», автором которой является Й. Хейзинга, то игра — это тот самый вид человеческой деятельности, который позволяет человеку постичь свою миссию или свою подлинную судьбу.

Крупный психоаналитик Дональд Винникот основывал свой анализ личности на существовании трех равнозначных про­странств человеческой души. Это пространства реальности, вооб­ражения и игры. В игре реальный и воображаемый планы деятель­ности совмещаются. С ее помощью и взрослый человек, и ребенок исследуют свои возможности. В игре мы создаем проект своего собственного мира, исследуем свои творческие способности.

Игра это, собственно говоря, форма транса — своего рода мо­дель общения с богами в «точке Розанова».

Игра всегда является «сужением общественной воронки». Игра взрослого человека — это исследование его личных возможно­стей и его личной судьбы, поэтому она может становиться... со­циально опасной. На это указывали еще Платон и Конфуций. Наши игры находятся вне общественных интересов — «по другую сторону общества», как писал Конфуций. Игра всегда на стороне личной судьбы.

В отличие от развлечений. Поскольку развлечениями мы, в большинстве своем, называем вещи, одобряемые и контролируе­мые обществом.

Развлекался ли Петр I, когда стриг бороды боярам, поил их водкой и заставлял изображать священников? Скорее, это были жестокие игры, в которых царь исследовал свои «творческие» возможности.

Может быть, это происходило оттого, что его родители, при­мерно так же как мы с вами, были слишком заняты, и он не на­игрался в детстве?

Развлекаться Петр ездил в Немецкую слободу, к Анне Монс и Францу Лефорту — они были его «аниматорами». И Лефорт стал человеком, который имел самое длительное влияние на «неуправ­ляемого» царя. Его имя сохранилось в веках в названии... Лефор­товского морга, которое знает каждый москвич. Здание морга — мрачная метафора народной памяти о царских развлечениях.

Право «развлекаться» — вести праздную жизнь — с древних времен и до наших дней закреплено за привилегированными группами общества. Аристократы были обязаны вести праздный образ жизни, чередуя войну и политику с балами и рыцарскими турнирами.

Мы с вами можем сказать, почему праздность была обязанно­стью или долгом аристократии. В ходе столетий власть аристо­кратии подменила собой духовную власть — власть шаманов и жрецов. С точки зрения внешнего наблюдателя, жизнь духа — это праздная жизнь. Монах может часами и днями сидеть в медита­ции, он — бездельник! Периоды безделья были нужны шаманам для того, чтобы принести племени весть о том, что делать дальше.

Праздность аристократии во времена Людовика XIV во Франции тоже именовалась «периодами раздумья». И снова — обратите внимание на эту вездесущую приставку «раз-». В русском языке раздумье это не период думанья, это время освобождения от дум, необходимое для того, чтобы почувствовать «луч от Бога».

Помните? — белые грибы при длительной жаре становятся ядо­витыми. Аристократы достаточно быстро забыли о том, что такое духовная работа. Осталась лишь праздность — внешняя форма или подмены медитации. Однако природа не терпит пустоты, а уж душа человеческая — тем более. Периоды праздности нужно было чем-то занять. В те времена, наверное, и родилось страшное словосочетание «убить время».

В конце жизни мы говорим: «Как мало времени осталось...». А в молодости и зрелости стремимся это самое время убивать. Жутковатый парадокс. Ведь убийство времени оказывается убий­ством самой жизни, ее длительности. Возможно, что в этих сло­вах тоже кроется какая-то подмена, какое-то непонятое нами ду­ховное чувство...

У итальянского духовного бунтаря Юлиуса Эволы я обнару­жил блестящее описание двух цивилизаций: цивилизации про­странства и цивилизации времени. «Современные цивилизации являются истребителями пространства, традиционные — истре­бителями времени.

Первые — современные цивилизации — ошеломляют той ли­хорадочной скоростью, с которой они поглощают пространство, производя неисчерпаемый арсенал механических средств, пред­назначенных для максимального сокращения всякой дистанции, всякого расстояния, стягивая рассеянное по множеству мест, пре­вращая его в повсеместно доступное.

Им присущи доведенная до предела потребность иметь, смут­ный страх перед всем отдаленным, уединенным, глубоким и дале­ким, стремление повсеместно распространять себя, максимально расширять себя, узнавать себя в чем угодно, обнаруживать себя везде и повсюду, только не в себе самом».

Мы убиваем время, захватывая пространство. Это могут быть разные пространства: пространства экзотических путешествий, пространства ночных клубов или виртуальные пространства. Попыткой захвата пространства являются экстремальные виды спорта и основные признаки наших «силы, влияния и значимо­сти»: дорогие автомобили, сверхмощные мотоциклы и огромные пустые загородные коттеджи-дворцы. Приобретая все это, мы до­казываем свою власть над пространством и убиваем время. Мы суетимся. В строгом смысле этого слова, суета это и есть лихора­дочное захватывание пространства. Суетясь, мы убиваем время. Мы мечемся по пространству для того, чтобы сохранить ощуще­ние вечной молодости, ощущение того, что времени у нас предо­статочно. Мы убиваем время, потому что боимся его, и не делаем ничего для того, чтобы время сохранить.

«Традиционные цивилизации, в отличие от современных, на­против, поражают своим постоянством, своей идентичностью, незыблемо и неизменно хранимой среди бурлящего потока исто­рии... Они напоминают неприступные бастионы, о которые раз­бивается поток времени и истории...

В традиционных цивилизациях существовала особая концеп­ция времени, имевшая циклический и периодический характер, в отличие от его современной трактовки как линейного и необ­ратимого... Они имели постоянное намерение вернуть время к истокам (отсюда цикличность), в некотором смысле, уничтожить в нем то, что принадлежит простому историческому становле­нию, обуздать время так, чтобы оно выражало или отражало надысторические, сакральные или метафизические структуры, как правило, связанные с мифом. В этом понимании времени как «подвижного образа вечности», а не как «истории», оно и обре­тало свою ценность и смысл. Вернуться к корням означало об­новиться, приникнуть к источникам вечной молодости, засвиде­тельствовать свое духовное постоянство вопреки временности...