Чтение онлайн

— Я договорился, что буду выплачивать долг ежемесячно, частями, в течение длительного периода, — ответил отец, расправляя брюки и садясь на выцветшую кушетку. — Это позволит нам восстановить право на дом.

Эвелин перевела взгляд на мать:

— Вы сказали матушке, как именно вы потеряли деньги?

— Конечно, — ответил отец. — Я сделал неудачное вложение. Вот почему я сорвался в Лондон — хотел попытаться спасти свое предприятие от краха. К несчастью, я опоздал. Его репутация к тому времени уже очень сильно пострадала, и, как я эти два года ни старался, спасти его я не смог.

Эвелин сняла перчатки и положила их на колени.

— Что это было за вложение?

— Ну, полно тебе, Эвелин. — Сесилия нервно хихикнула.

— В строительство железной дороги в Кенте, недалеко от Лондона.

— Почему же тогда вы нам не писали? — спросила Эвелин, смотря ему прямо в глаза. — Почему ничего не рассказывали?

— Он написал мне несколько писем, милая, — сказала Сесилия. — Помнишь? Весной.

— Когда все уже покатилось к черту, — равнодушно произнесла Эвелин, не обращая внимания на то, как от ругательства у матери округлились глаза. — Вы даже не навещали нас. Мы не видели вас целых два года, очень долгих года.

— Я не мог вернуться к вам с плохими новостями. Я хотел привезти вам что-то хорошее. — Он взял жену за руку, и Сесилия сжала ее в ответ.

Эвелин прищурилась:

— Матушка, только не говорите мне, что вы ему верите.

— Разумеется, верю, — ответила Сесилия с ноткой возмущения в голосе. — И тебе бы следовало.

Эвелин поймала умоляющий взгляд отца, и какая-то ее часть захотела ему поверить. Захотел поверить ребенок, которому он читал сказки; подросток, которого он возил с собой в Йорк; девушка, которая сидела вместе с ним в кабинете, слушая, как его перо царапает по бумаге и как трещат дрова в камине. Эта ее часть хотела подойти к нему и сказать, что она его прощает, что она рада снова его увидеть.

Но была и другая часть — часть, которой хотелось закричать, схватить мать за руку и вывести ее из этой комнаты прочь. Как она могла верить хоть единому его слову? Как можно было доверять ему после того, что рассказал ей Натаниэль? Про его баснословные ставки, которые он раз за разом повышал.

«Это мания — твой отец из тех, кто к ней склонен. Болезнь. Начав проигрывать, они так зацикливаются на том, чтобы отыграть свои деньги, что делают всё новые и новые ставки. Они идут всё на больший и больший риск, надеясь вернуть свое состояние. И твой отец поставил все, что у него было. Поставил ваш дом. Сделал самую большую ставку. И проиграл».

— Вы всё проиграли, — сказала Эвелин. — Мне это достоверно известно.

Отец кивнул:

— Проиграл. В каком-то смысле. Инвестиции — это игра, причем опасная. Будь у меня больше информации, я бы не стал вкладывать так много. Но что сделано, то сделано.

— Нет. — Эвелин покачала головой. — Это не какой-то веселый каламбур. Мне сообщили из первых рук, что вы проиграли в карты сначала деньги, потом драгоценности и, когда и то и другое закончилось, наш собственный дом. Какому-то жулику-предпринимателю из Лондона по имени мистер Клавелл!

Отец нахмурился:

— Тот, кто наговорил тебе этих вещей, — лжец. Манипулятор. Такая ставка не имела бы юридической силы, в суде ее даже не стали бы рассматривать. Единственной моей ставкой была ставка на будущее. Единственной игрой, в которую я играл, была эта проклятая железная дорога.

— У Натаниэля нет причин лгать, — возразила Эвелин. — А вот у вас — полно.

— Кто это такой? — спросил отец. — Должно быть, ты хорошо его знаешь, раз называешь по имени.

— Натаниэль Моррис. Они встретились на балу у герцога Пемберийского, — поспешила вмешаться Сесилия. Она многозначительно посмотрела на дочь, как бы говоря: «Большего ему знать не нужно». — Они ужинали сегодня в «Рояле».

Брови отца взметнулись вверх.

— Ты ужинала наедине с мужчиной?

— У меня случился приступ мигрени, — сказала Сесилия уже более резким голосом. — Совершенно ужасный. Я знаю, что должна была сопровождать Эвелин, но они были у всех на виду, дорогой, а «Роял» — очень респектабельное заведение. Ничего предосудительного там случиться точно не могло.

— Что ж, в этом ты ошибаешься! Нечто предосудительное случилось, ведь этот мужчина, очевидно, решил, что может болтать что ему вздумается! И я даже не знаю, что хуже: мысль о том, что он весь вечер сидел и за глаза поливал меня грязью, или что ты, Эвелин, была рядом и все это слушала! Кто он вообще и откуда? Ты сказала, его фамилия Моррис? Он из Суффолка?

— Он из Америки, — тихо ответила Сесилия.

— Еще лучше! Боже, Сесилия, о чем ты только думала?

— Ох, Джон, тебе бы успокоиться и продышаться, — проворчала, вмешавшись, тетушка Клара. — А то я запишу тебя в меха для камина.

Джон резко повернулся:

— Не лезьте в это, миссис Хаксли, иначе…

— Иначе что? — спросила тетушка Клара, вставая и становясь выше Джона. — Иначе ты вышвырнешь меня из моего собственного дома? Как ты смеешь угрожать мне — после всего, что я сделала для тебя и твоей семьи? Что ж, послушай: если ты сейчас же не прекратишь этот балаган, я вызову полицию, и, уверена, они с большим удовольствием отвезут тебя обратно в тюрьму!

— Довольно! — приказала Сесилия громким голосом. — Давайте все успокоимся. Мы ведь с вами семья.

— Нет, мы не семья, — возразила Эвелин, поднимаясь и становясь рядом с тетушкой Кларой. — Он нас бросил. Он выбрал вместо нас Лондон. А вместо нашего дома выбрал карты. Каждое новое его решение оставляло нас в худшем положении, чем было до того. — Она перевела взгляд на отца. — И у вас хватает совести судить о поступках мамы?

— Эвелин, — ответил он, — тебе нарисовали меня злодеем, а я не злодей. Я просто человек, который совершил ошибку и пришел попросить у вас прощения. Попросить дать мне еще один шанс.

Эвелин отвернулась, предлагая тетушке Кларе локоть.

— Пойдемте, — сказала она. — Помогу вам подняться к себе.

— Ты ведь знаешь, что мне не нужна помощь, — пробормотала тетушка Клара, когда они вышли из комнаты, — так, чтобы ее могла слышать только Эвелин.

— Знаю, — сказала Эвелин, чувствуя, как дрожит нижняя губа. — А мне нужна.

Тетушка Клара сжала ей руку крепче.

Сидя у себя в комнате в испорченном платье, Эвелин безразлично смотрела на луну, тускло светившую в маленькое окошко. Когда он только ушел, она мечтала о его возвращении каждый день. А когда услышала, как за стеной плачет мать, стала молить об этом Бога. Но за днями шли месяцы, а за месяцами — годы, и все изменилось. Надежда переросла в нечто более грубое, острое, а боль сменилась яростью.

И вот он вернулся. Та ее часть, которая молилась о его возвращении, ликовала. А часть, молившая об обратном, была в бешенстве. Обе они теперь боролись внутри нее, по очереди превозмогая друг друга, а мысли так путались, что ей не удавалось зацепиться ни за одну.

Она закрыла глаза и попыталась представить лицо Уильяма. Как он смотрел на нее, когда сказал: «Я ни для кого раньше такого не делал». Как смягчился при этом его голос. Она попыталась представить веснушки у него на щеках: если соединить их воображаемыми линиями от уголков глаз до уголков губ, от кончика носа до мочек ушей, получалось созвездие.