Чтение онлайн

— Десять лет? — воскликнула Сесилия.

— …если только этот мужчина не достоин тебя. Это мы и решили выяснить. Мы ведь тебе друзья и хотим для тебя лучшего. — Улыбка леди Вайолет стала еще шире, обнажив все ее зубы. — И знаешь, что мы поняли?

— Дайте угадаю, — сказала Эвелин с выпрыгивающим из груди сердцем, — он оказался несовершенен.

— О, куда хуже, — ответила леди Вайолет, понизив голос. — Он тебе врет.

На мгновение ей показалось, что с улицы исчезли все звуки: она не слышала ни звона подков пробегающих мимо лошадей, ни криков торговцев вдалеке, ни воркования голубей на крышах. Остался лишь глухой стук ее собственного сердца, когда она, заново осмысляя, повторила слово леди Вайолет:

— Врет?

Натаниэль с мрачной серьезностью кивнул.

— Никакого договора с издательством у него нет, Эвелин. В Лондоне вообще едва ли найдется издатель, который слышал его имя. А те, кто слышал, запомнили его как одного из тех редкостных дураков, которые сидят и ждут, пока их работу прочитают. — Обращаясь к Сесилии, он добавил: — Люди запоминают, как разбили чьи-то мечты, когда делают это лицом к лицу.

— Не сомневаюсь, — процедила Сесилия.

— Вот, теперь ты все знаешь, — сказала леди Вайолет. — Полагаю, теперь нам ясно, почему он ходит в этих безобразных штанах.

— Это не похоже на Уильяма, — твердо произнесла Эвелин. — Он бы не стал врать — не о таком.

— Ты говоришь так, словно хорошо знаешь этого лжеца, — резко сказала Сесилия.

Взгляд, которым Натаниэль посмотрел на Эвелин, был до того снисходительным, что ей захотелось дать ему пощечину.

— Если только, конечно, он не хотел скрыть тот факт, что он провалился и что все до последнего лондонские издательства захлопнули перед ним дверь. Если не хотел притвориться тем, кем на самом деле не является.

Эвелин опустила взгляд на мостовую у себя под ногами. Что сказал Джек в тот день в магазине? «…Успех именно поэтому так много для него значит: ему кажется, что он должен заработать себе место в мире, доказать, что он его заслуживает». И она простучала все двери на Сент-Леонардс-Плейс — ни один человек о нем даже не слышал.

Неужели Натаниэль прав? Неужели Уильям ей все это время лгал? Но если он действительно лгал, значит, лгал он не только ей — он лгал каждому: своему дяде, Джеку, Наоми. Он лгал им всем.

— Извините меня, — сказала Эвелин, резко отворачиваясь. — У меня что-то заболела голова.

— Вы можете взять мою карету, если желаете, — предложил мистер Моррис.

— О, я хотела бы сначала взглянуть на шляпки, — умоляюще произнесла Сесилия.

— Вы оставайтесь, маменька, — сказала Эвелин. — А я поеду.

— Я еще напишу насчет чаепития, — произнес Натаниэль, делая знак кучеру и помогая ей подняться в карету с видом человека, окончательно утвердившегося в собственном превосходстве. — Надеюсь, на сей раз нам ничто не помешает.

В его голосе звучала неколебимая уверенность, что конец предрешен.

Конец для них с Уильямом.

Вернувшись в магазин, Уильям занял свое привычное место у прилавка и стал наблюдать, как часовая стрелка неспешно отсчитывает время до закрытия. Сверху доносился такой шум, словно дядя Говард устроил там матч по регби с забегами из одного конца помещения в другой. И только когда дядя предстал перед ним на лестнице мезонина, весь красный и запыхавшийся, Уильям до конца осознал, что происходит нечто весьма странное.

— Как прошло?

— Ее не было дома, — ответил Уильям, отодвигая от себя пустой лист бумаги, на который он смотрел вот уже почти двадцать минут. — Но я тут думал над словами Джека о том, что если любишь кого-то, то нужно обо всем ему говорить. И я… мне давно уже нужно было кое-что тебе рассказать.

— Подожди две секунды, — сказал дядя Говард, переворачивая табличку надписью «Закрыто». Глаза его как-то необычно светились. — Потому что я принял одно решение.

Уильям сдвинул брови:

— Какое решение?

— Я это сделаю, — ответил дядя. — Я поеду в Индию. Я уже купил билет на январь. А в книжном за главного останешься ты.

Какой бы реакции ни ожидал от Уильяма дядя Говард, но это было точно не произнесенное в ужасе:

— Что? Ты не можешь так поступить!

— Конечно могу, — сказал он, подходя к племяннику. — Ты доказал, что тебе можно доверять. Только посмотри, как у нас выросли продажи! Я теперь могу спокойно уехать, зная не только то, что ты в состоянии управлять магазином, но и то, что ты справишься гораздо лучше, чем когда-либо справлялся я. И не надо мне говорить о книге, об этом я тоже подумал. — Дядя Говард сделал паузу, чтобы дать Уильяму возможность высказаться, но тот только покачал головой, чувствуя, как щеки заливает краска. — Если Эвелин не вернется, ты можешь выучить себе помощника — он будет замещать тебя во время отъездов в Лондон. Жить ты там не сможешь, ты не был там счастлив — это я понял из твоих писем, с каждым разом они становились все короче. И я тебя не виню. Чтобы полюбить столь большой город, город, который способен тебя поглотить, нужен особый склад, а ты, мой мальчик, совсем не такой. Но то, что я предлагаю, было бы идеально, согласен? У тебя всегда будет источник дохода, а мне всегда будет куда приехать в гости! И это не говоря о том, что магазин останется в семье, чем я, конечно, гордиться не должен, но все же горжусь. — Он тепло улыбнулся Уильяму. — Ну, что скажешь?

Уильям посмотрел на дядю, на его горящие гордостью глаза, на исходящее от него душевное тепло. И в этот миг он сломался. Как он мог лгать ему? Человеку, который приютил его, который всегда желал ему только добра, который без конца отдавал и никогда не просил ничего взамен? Как он мог все эти месяцы лгать ему прямо в лицо? Что же он после этого за человек?

«Ужасный человек», — откликнулся голос в его голове, и Уильяму оставалось только с ним согласиться. На глаза навернулись слезы — слезы грусти и вины, отчаяния и стыда — и покатились вниз по щекам, впитавшись в мятую ткань воротника.

— Я соврал тебе, — сказал он тихим, сдавленным от слез голосом. — Все это время я врал тебе, дядя.

И он все ему рассказал.

Как он приехал в Лондон и почувствовал себя там не просто маленьким, а ничтожным. Как потратил уйму денег на комнату в Сохо, где по ночам было слышно, как в вентиляции шуршат крысы. Как снова и снова ходил в модные издательства по всему Лондону — от Стрэнда до Карнаби-стрит, от Холборна до Севен-Дайлз [12] — и как его провожали оттуда одними колкостями. Как яркое пламя, которое он лелеял в груди, начало меркнуть и затухать, а потом и вовсе угасло. Как он прокрался на поезд на Кингс-Кросс и почти всю дорогу до Йорка просидел в тесном вонючем туалете в страхе, что контролер найдет его и вышвырнет из поезда где-нибудь перед Донкастером. Как, вернувшись домой, он сочинил эту ложь и как все держалось на ней несколько месяцев — пока не рухнуло. Пока Джек не попросил одолжить денег, которых у него не было. Пока гордость не заставила его сказать «да».

— Вот почему я не могу принять руководство магазином. Я задолжал человеку, который мне ноги переломает, если я просрочу платеж. А я даже процент ему выплатить не могу, не то что вернуть десять фунтов долга. Живу я в подвале — таком сыром, что на ночь там можно оставлять у стены кружку, а наутро тебе будет вода для умывания. Я неудачник, дядя. Я обманщик. И я не заслуживаю того, чтобы перенять дело всей твоей жизни, дело всей жизни твоего отца. Я не твой сын, не твоя ответственность, и все это… — Он обхватил себя руками, словно надеясь, что если сожмется достаточно сильно, то просто исчезнет. — Мои проблемы — это не твоя забота.