Чтение онлайн

– Я самого Свенельдича ждал! – сказал Тормар, когда Торлейв привел к нему Витляну. – Он обещал приехать лошадей смотреть. Что же – вместо себя девицу прислал?

– Меня прислал. – Торлейв улыбнулся. – Мне доверил выбрать и к нему перегнать. Завтра и съезжу к ним.

У Тормара во дворе крепости тоже имелась изба для женской челяди, но он, подумав, поместил Витляну у себя, а двоих младших сыновей согнал с полатей в дружинную избу. Имелись у него и дочери; при отце оставались две незамужних, на два-три года моложе Витляны. Их определили к ней для услуг и забав, и Торлейв, поглядев на них, подумал, что это можно разрешить: с этими девушками Витляна едва ли вздумает делиться своими тайнами.

Еще не сошла земляника, начали появляться грибы, и Торлейв надеялся, что девичьи походы за добычками помогут Витляне развеяться. Однако наутро, когда он, выйдя из гридницы после завтрака, увидел ее на крыльце, она стала просить, чтобы он взял ее с собой к уграм.

– Мы ведь знакомы с ними, помнишь, они к отцу приезжали, вы еще про луки говорили с ними. Я тоже хочу лошадей посмотреть. Никогда не видела две сотни разом!

Торлейв вспомнил Варьяша со спутниками; ему они показались вполне надежными людьми, да и Тормар, который не раз виделся с уграми, отзывался о них хорошо. Уже и они приезжали пировать к нему, и он ездил к ним пировать в степном стане, в войлочных круглых домах, которые можно было разобрать и перевезти на другое место.

– У них там лавок нет, – предупредил Тормар Витляну, – на кошмах сидеть придется. Сумеешь?

– О, я никогда не была в степных домах! Хочу, это так любопытно!

– Ну, поедем. Они небось обрадуются! – Тормар ухмыльнулся щербатым ртом.

Хоть борода его, заплетенная в косички, и была совсем седа, он не забыл тех времен, когда вид румяного девичьего лица радовал больше всего на свете.

Отправились целой дружиной: Торлейв с Витляной и бережатыми, Тормар с тремя отроками. Ехать предстояло версты три. Для постоя с табунами угры издавна использовали урочище с хорошими пастбищами, но поодаль от полянских селений. Оно тоже называлось Угорское. Дорога лежала по открытым местам, и Витляна закутала голову льняным убрусом, оставив щелку для глаз – не хотелось, чтобы от солнца лицо сделалось как спелая брусника. Только длинная золотисто-рыжая коса, видная из-под покрывала, показывала, что это девушка.

– Народец к ним ездит, – рассказывал Тормар по пути на юг. – Уж половину распродали, Свенельдич еще протянул бы, и выбирать бы стало не из чего. Князь еще когда своих присылал. Вчера из Любеча приехали к ним купцы. Видать, застанем их там.

– А у них есть женщины? – спросила Витляна.

– Есть, немного видел – кобылиц доят, масло сбивают, похлебки варят, все такое. Но то рабыни. Так-то у них бабы дома сидят, но я, бывало, и свободных видел. Лихие девки, я тебе скажу. Сами на конях носятся, платье на них короткое, по колено, под ним порты – и не поймешь сразу, что девки, только у них на косах вот такие бляхи серебряные, будто шеляги, прицеплены. Я от матушки слышал, Олега-старшего дочка тоже так одевалась, бывало, когда с отцом на лов ездила. Гляделась как отрок, только с косой золотой.

– Олега-старшего? Венцеслава? – удивилась Витляна.

Венцеслава Олеговна была женой князя Предслава, матерью Олега-младшего и Ростиславы, Остроглядовой жены. Коварная Явислава, умыкнувшая у Витляны жениха, приходилась Венцеславе правнучкой. Из ныне живущих в Киеве ее сам помнил уже мало кто – она умерла почти тридцать лет назад, – но понаслышке ее знали хорошо. Да и как не знать, когда ее многочисленные внуки и правнуки через нее возводили свой род к самому Олегу Вещему (а не к его братьям, как Эльга, Святослав, Асмунд с потомством, Торлейв и дети Уты). Свенельд когда-то знал Венцеславу довольно близко, и в семье о ней говорили уважительно. Вообразить же эту мудрую женщину носящейся по степи в портках Витляна никак не могла!

– Да нет, не Венцеслава. У Олега еще другая дочь была, младшая. Брюнхильд. Я ее не помню, совсем малец был, а матушка моя ее знавала. Теперь-то уж можно, чего же…

– Что ты говоришь? – Витляна в изумлении уставилась на старого воеводу. – У Олега-старшего была еще одна дочь? Брюнхильд? Ты не путаешь ни с какой сагой?

– Не настолько я еще стар, чтобы портки с горшком перепутать! Была у него дочь Брюнхильд, только о ней говорить было не велено. Да теперь что – никого более в живых нет. Ни Олега самого, ни ее, ни Етона плеснецкого. Она убежала с ним, отец ее и проклял. Упоминать о ней запретил, будто не было у него никакой такой дочери. Сама Эльга, я знаю, не знала о ней, пока к Етону в гости не съездила. И вот при ней, Брюнхильд, угры жили. Они откуда взялись-то здесь? При Олеге орда угорская через Днепр перешла и встала: иные говорят, под Киевом в Угорском, другие – вот здесь у нас! – Тормар широким взмахом плети обвел луга и перелески, где они проезжали. – У нас тут более имоверно: под Киевом где целой орде встать? Это ж сколько стад, и кони, и овцы, и верблюды, и вежи! Олег им навстречу вышел с войском. А их князья ему навстречу вышли, было их семь, всяк со своим родом. Они ему и говорят: не воюй нас, дай отдохнуть, мы и уйдем далее на запад себе счастья-доли искать, вас не потревожим. А в залог, ради дружбы, предложили ему девку, одного князя дочь. Олег и согласись. Он тогда молодой еще был сам. Дали ему девку угорскую, с ней приданое: кони, овцы, соколы ловчие – чем они, угры, богаты. И челядь: и конюхи, и соколятники. Со всем этим она и прибыла. Матушка говорила, своих детей у нее не родилось, а растила она ту Брюнхильд – она без матери осталась рано. Вырастила и всему научила, что сама умела: не столько прясть-ткать, сколько на коне скакать да стрелы пускать. Сама померла – ее челядь у Брюнхильд и осталась. А выросла своевольной. Проходил тогда через Киев князь Етон с дружиной, полюбился он ей, она ему. Она и ушла с ним, отца не спросила. А князь обиделся и даже поминать о ней всем родичам запретил.

Слушая, Витляна бросала удивленные взгляды на Торлейва: ты слышал что-нибудь подобное? Он слушал внимательно: для него это тоже была новость.

– Уж не потому ли Етон Святослава нашего своим наследником признал? – сообразил Торлейв. – Тогда все дивились, как Свенельдич его уговорил, какими корнями обвел. А обводить и не требовалось – если он был женат на дочери Олега-старшего, то ему Эльга и Святослав – родня.

– Статочно, и так.

Но уже близко было Угорское, на лугах появились лошади, и все забыли о преданиях. Тормар стал указывать на табунки лошадей, проносящихся туда и сюда, голов из десяти-пятнадцати, и подсчитывать их стоимость: вот двадцать гривен серебра побежали… вон еще… одна, две, три, восемь… еще гривен пятнадцать бегут… Скоро Витляне уже казалось, что вокруг нее носятся кучки серебра. Лошади всевозможных мастей – вороные, гнедые, рыжие, серые, – паслись, лежали в тени, бегали. Каждый раз при виде нового табуна у нее замирало сердце, а когда удавалось разглядеть, что людей при лошадях нет, наполненное жизнь урочище словно пустело. Волнение все возрастало. Всем существом она ощущала, что с каждым шагом приближается к Деневеру, погружается в его мир, для нее непонятный и прежде недоступный. При мысли, что уже вот-вот она его увидит, сердце так билось, что становилось трудно дышать.

– Вон их стан! – Тормар показал плетью.

Близ рощи белели с десяток круглых войлочных домов. Перед ними горели костры, висели большие черные котлы, сидели какие-то люди. Навстречу помчался всадник, и у Витляны задрожали руки. Но это был незнакомый смуглый угрин средних лет; еще издали узнав Тормара, он помахал рукой и вернулся.

Когда подъехали ближе, стали видны сидящие у костра – не угры, а обычные русобородые мужчины в славянских рубахах, приехавшие вчера купцы из Любеча. Из войлочного дома вышел человек в белом угорском кафтане, с длинными черными косами. Это был Варьяш, за ним показался еще один, Витляне незнакомый. Она жадно скользила взглядом по жилищам, по окрестностям, невольно дергала головой на каждое движение, на каждый машущий лошадиный хвост.

Сойти с коней полагалось позади войлочного дома, где стояла коновязь: подъезжать прямо к входу считается невежлиым, как объяснил Тормар. Когда обошли войлочный дом, Тормар поздоровался с Варьяшем, потом к нему подошел Торлейв, чтобы объявить о своем поручении. Тот второй угрин был старше прочих, почти старик с седыми усами; кафтан его был отделан широкими полосами синевато-черничного шелка с красным узором, ушастая красная шапка подбита соболем, узкий пояс блестел от серебряных бляшек. Витляна догадалась, что это должен быть Чонгор – знатный человек, старший в угорской дружине, даже чуть ли не князь.

– Иштенем! Арани Лань! [695]

Засмотревшись на Чонгора, Витляна не заметила, как из соседнего жилища показался еще кое-кто. Вздрогнув, повернулась на голос и увидела то лицо, которое так часто вспоминала: широкое, почти квадратное, скуластое, но с приятными правильными чертами. Яркие карие глаза вспыхнули при виде нее. Деневер явно не ждал гостей и вышел посмотреть, что за шум: под распахнутым простым кафтаном из грубого льна не было сорочки, а только узкие порты и высокие сапоги, на смуглой груди виднелись подвески из серебра и каких-то косточек. Он был и такой же, каким она его запомнила, и совсем другой, но именно это делало его таким живым, настоящим, что у Витляны перевернулось сердце и слезы радости запросились на глаза.

– Арани Лань! – повторил Деневер, подходя. – Ты здесь есть! А надь эгбольт [696] ! Ты хочешь есть тот золотой лошадька мой?

Как и в тот раз, он говорил живо, свободно, путая слова и не смущаясь этим. Но что Витляне было до слов – она видела восторг в его глазах, и сердце ее полнила такая радость, словно весь мир вокруг оделся в золото.

– Нет. – Она поморгала, стараясь улыбнуться, чтобы ее не спросили, почему она плачет. – Есть твою лошадку я не хочу!