Чтение онлайн

— Сестрица устала, говорила она.

Сама сестрица сердилась и протестовала, но совсмъ безуспшно; она не только привыкла къ этой опек, но вообразила себ, что жить ей иначе нельзя. Она любила читать, въ особенности французскихъ авторовъ, и боле другихъ Ламартина и Виктора Гюго. Вс сестры Богуславовы, воспитанныя француженкой изъ Парижа, говорили и писали на этомъ язык отлично и усвоили себ многія понятія своей воспитательницы. По-русски он говорили не дурно, но читали очень мало, по-англійски вовсе не знали, а по-нмецки говорили хорошо, но читать не любили. По-свтски он были воспитаны безукоризненно, по-свтски считались образованными и твердо держались старыхъ обычаевъ, порядковъ и понятій. И домъ ихъ, и ихъ прислуга походили на нихъ самихъ. Все было старо, прилично, почтенно. Жизнь спокойная, съ чаемъ, завтракомъ, обдомъ, отходомъ на сонъ грядущій текла по часамъ и минутамъ, и мало-по-малу удалила изъ дома всякіе признаки живой жизни. Варвара Петровна дошла въ своей любви къ сестр и въ своихъ о ней заботахъ до крайности и не замчая того стала домашнимъ деспотомъ изъ любви и преданности. Вечеромъ она не допускала къ сестриц никого, а утромъ по разбору и насколько ей казалось это возможнымъ. Въ дом воцарилось такое отчаянное молчанiе, такая тишина, что сказать слово громко, отворить дверь внезапно, пройти шибко по комнат считалось едва ли не преступленіемъ. Когда Александра Петровна ложилась отдыхать и вечеромъ спать, то съ нею вмст весь домъ, прислуга, службы, тоже засыпали сномъ мертвецовъ. Карета не могла въхать тогда въ ихъ дворъ, и сохрани Боже, еслибы кто посмлъ отворить парадную дверь и пройти хотя бы на кончикахъ пальцевъ по комнатамъ. Меньшая изъ сестеръ, Лидія, круглолицая, румяная, полненькая, веселая, которую сестры считали ребенкомъ и которою управляли, мало-по-малу стала увядать въ этой удушливой атмосфер и потеряла свою веселость. Сначала, не имя возможности принимать у себя, она вызжала, посщала пріятельницъ, желала похать въ театръ, въ концертъ, порывалась на большой вечеръ, но эти вызды сопряжены были съ такими препятствіями и затрудненіями, что вскор она должна была понемногу отказываться ото всего и ото всхъ. Она не могла поступить иначе; непремннымъ условіемъ вызда положено было, чтобы въ одинадцать часовъ она была дома, что карета въдетъ во дворъ шагомъ, что швейцаръ не допуститъ лакея звонить у дверей, что она пройдетъ на верхъ потихоньку, по задней лстниц; все это было скучно, но исполнимо; но приказаніе возвращаться непремнно въ одиннадцать часовъ равнялось запрещенію посщать концерты, театры и вечера; пришлось отказаться, что и сдлала Лидія не жалуясь и безъ ропота. Тогда-то, будучи всегда богомольна, она повела жизнь похожую на жизнь монахини. Она постоянно посщала церкви, знала вс храмовые праздники даже въ Замоскворчь, здила всегда, когда служилъ въ какой-либо церкви архіерей, а въ своемъ приход считалась первымъ лицомъ. Она знала вс нужды приходскія, платила пвчимъ, заказывала ризы, шила сама великолпные воздухи, чинила сама и поновляла подрясники, пелены, епитрахили, одаривала причетъ, помогала бднымъ и знала ихъ едва ли не поименно, словомъ, была благодтельницей своего прихода. Доброта ея не имла границъ и быть-можетъ равнялась единственному ея недостатку — желанію рядиться не по лтамъ и непомрному любопытству. Въ этомъ пустомъ, мрачномъ дом, въ этой замкнутой жизни, сходной съ тюремнымъ заключеніемъ, любопытство проявляло въ ней еще не совсмъ угасшую искру жизни. Малйшій случай въ дом, въ приход и даже у сосдей возбуждалъ нескончаемые толки и живой интересъ, и принималъ размры большаго происшествія. Часто дня по два Лидія толковала со своею горничной о томъ, что у Лукерьи прачки украли птуха, что дворникъ Авдй поссорился съ женой, что Матреша желаетъ выйти замужъ за Власа, и прочее въ томъ же род и вкус. Несмотря на эти странности Лидія, существо добрйшее, принесла въ жертву сестр вс свои удовольствія и обожала ее столько же, сколько уважала и боялась второй сестры своей Варвары Петровны.

Самое важное мсто въ дом и во глав прислуги занимала домоправительница, бывшая первая горничная матери двицъ Богуславовыхъ, которую он звали Ариной Васильевной и къ которой питали особенную любовь и уваженіе. Это была худая, прехудая, маленькая, сдая старушка, лицомъ блдная, походки тихой и не слышной; говорила она медленно и тихо, не спша. Разсказывали, что съ дтскихъ лтъ судьба отнеслась къ ней сурово. Она осталась сироткой и барыня взяла ее во дворъ — она находилась подъ началомъ горничныхъ, была на побгушкахъ, мало видла ласки и много колотушекъ, никакихъ удовольствій и не мало работы. Рано посватался къ ней красивый, барской камердинеръ, и она сирота круглая сочла себя счастливою сдлавъ такую видную и выгодную партію. Но счастіе ея длилось не долго. Мужъ ея умеръ оставивъ ей сына. Она его выходила и выняньчила со многими лишеніями и многимъ трудомъ и привязалась къ нему съ великою привязанностію и материнскою нжностію, но и онъ достигнувъ семнадцати лтъ умеръ. Горевала, безутшно горевала несчастная женщина, но ей попалась на руки племянница, дочь сестры. Выходила она и ее, любила какъ родную дочь, отдала замужъ въ очень молодыхъ лтахъ, но супружество оказалось несчастнымъ. Мужъ ея племянницы спился съ кругу, мучилъ и билъ жену и наконецъ вогналъ въ могилу. «Видя жизнь ея горемычную, сказала однажды Ирина Васильевна Варвар Петровн, казнилась я люто и поняла, что и смерть родимыхъ перенести легче, чмъ такую-то ежедневную, ежечасную муку!» И вотъ Ирина Васильевна, переживъ всхъ своихъ, осталась одна одинехонька, какъ былинка въ пол. И суха, и желта, и безжизненна была она какъ та былинка въ пол солнцемъ спаленная, втромъ оборванная, дождемъ побитая. Маленькіе срые глазки ея потухли. Она денно и нощно, говорили домашніе, молилась, постилась и смирилась. Съ усердіемъ исполняла она свои обязанности домоправительницы. исполняла въ точности приказанія Варвары Петровны, входила въ положеніе самыхъ незначительный слугъ, и подлинно заботилась и о собак дворника, чтобы счастлива была, съ великимъ рвеніемъ отыскивала кому помочь и когда средствъ ея недоставало, докладывала барышнямъ. Барышни же были вс три до бдныхъ щедрые и до несчастныхъ, по выраженію Ирины Васильевны, охочія, и не отказывали ей въ деньгахъ и всякой пищ и одежд для неимущихъ. Александра Петровна, имвшая много досуга, не сидла никогда праздною, она или читала или рукодльничала, и на крючк и на спицахъ связала несмтное количество юпокъ, фуфаекъ, одялъ и одяльцевъ, шапочекъ и башмачковъ для старушекъ и для дтей, и отдавала все это Ирин Васильевн для бдныхъ. Въ этомъ какъ тюрьма скучномъ дом томились замкнутыя въ тсную сферу добрыя души.

Посл Ирины Васильевны игралъ важную роль дворецкій, Максимъ, высокій, благообразный, чисто выбритый, тщательно одтый съ утра въ черный фракъ и блый галстукъ. Онъ былъ вполн преданъ барышнямъ и почиталъ ихъ за самыхъ умныхъ и знатныхъ госпожъ во всей Москв и: твердо врилъ, что он не вышли замужъ потому только, что достойнаго жениха для нихъ въ Москв не нашлось. Несмотря на свое высокое положеніе, Максимъ, котораго вс ввали Максимомъ Ивановичемъ, велъ тсную дружбу со швейцаромъ Конономъ, человкомъ свтскимъ, хвалившимся, что знаетъ всю Москву. Москва ограничивалась, по мннію Конона, тми семействами, которыя жили въ одномъ кругу и которыхъ онъ звалъ господами. Онъ зналъ ихъ родословную, исторію ихъ рода, на комъ кто женатъ и какое кто иметъ состояніе. Кононъ уважалъ деньги только тогда, когда он водились у родовыхъ господъ; безъ родовитости Кононъ пренебрегалъ деньгами. Онъ всякой день читалъ театральныя афиши, благоговлъ предъ Щепкинымъ а когда бывалъ въ дух, пвалъ въ полголоса аріи изъ оперы: «Жизнь за Царя». Близкихъ знакомыхъ своихъ барышень Кононъ встрчалъ привтливо, называя ихъ по имени и отчеству, справлялся о здоровь отсутствующихъ лицъ; вообще онъ велъ себя независимо и считая главною барышней Александру Петровну, ходилъ къ ней съ жалобой на Варвару Петровну и Лидію Петровну, когда оставался ими недоволенъ.

«Конечно, по ихъ болзни, говаривалъ Кононъ, Варвара Петровна занялась хозяйствомъ, но это дло не ихнее. Александра Петровна старшая, всему дому глава.»

Но этотъ же самый Кононъ, блюститель старшинства, охранитель по старому заведенныхъ порядковъ, поклонникъ родовитости, во многомъ другомъ былъ не прочь отъ новшествъ. Онъ любилъ разсуждать обо всемъ, читать газеты, судить рядить о политик. Ирина Васильевна глядла на него неблагосклонно, не позволяла ему касаться божественнаго, разумя подъ этимъ словомъ все что касалось до церкви и не допускала худаго слова не только о пономар, но даже о церковномъ сторож.

— Оставь, оставь, говорила старушка, — не твоего ума это дло.

Ирина Васильевна корила Конона и за то, что онъ неумолимо гналъ со двора оборванныхъ нищихъ и свысока принималъ просителей.

— Проваливай, кричалъ Кононъ нищему, — не къ барскому дому, къ кабаку путь твой лежитъ. Знаю я васъ! Выпроситъ грошъ, а на гривну выпьетъ, проваливай!

И Кононъ и Максимъ были люди грамотные и въ долгіе осенніе и зимніе вечера любили за чашкой чая почитать газеты и побесдовать и потолковать, грозитъ ли война отъ Турка или Нмца. Русскія газеты барышни не читали, он всякій день аккуратно читали Journal de St-Petersbourg, русскія газеты предоставляли Максиму и Конону, которые прочитывали ихъ до послдней строки и твердо врили печатному. Слово: напечатано равнялось въ ихъ понятіи безусловной правд. Ирина Васильевна напротивъ презирала вс книги и газеты, считала ихъ вредными и богопротивными и признавала одно чтеніе: божественное. Во время Великаго поста Максимъ оставлялъ своего легкомысленнаго пріятеля и удалялся въ свтелку Ирины Васильевны поговорить о божественномъ и почитать божественное. И Ирина Васильевна въ этомъ отношеніи могла вполн удовлетворить всякаго. Она почти вс псалмы знала наизустъ, кондаки и тропари большихъ праздниковъ тоже, знала также множество молитвъ, читала безпрестанно Четіи-Минеи и съ умиленіемъ и слезами говорила о жизни святыхъ угодниковъ.

Вотъ въ этотъ-то домъ, жившій своею особенною тихою жизнію, пришло извстіе, что князь Дубровинъ умеръ и поручилъ свою правнучку и наслдницу Варвар Петровн. Несмотря на твердость своего характера, она испугалась и конечно отказалась бы отъ такой тяготы и обузы, еслибы не считала этого противнымъ долгу. Александра Петровна въ душ была довольна, что въ домъ входитъ новое лицо, которое оживитъ, быть-можетъ, долгіе однообразные дни и хотя отчасти измнитъ строгій порядокъ заключенія наложенный на нее волею сестры. Лидія же не скрывала своей радости. Варвара Петровна уже заране ограждала сестру отъ могущаго произойти безпокойства.

— Мы помстимъ ее на верхъ съ няней и гувернанткой; поутру будутъ ходить учителя и ихъ швейцаръ будетъ проводить по задней лстниц, такимъ образомъ шуму и ходьбы по дому не будетъ. Когда сестриц не по себ, двочка можетъ обдать на верху.

— Ну объ этомъ я и слышать не хочу, сказала Александра Петровна. — Заключить сиротку одну! Она всегда будетъ обдать съ нами и проводить съ нами вечеръ. Если она миленькая, я полюблю ее.

Лидія молчала во избжаніе выговора, но она строила воздушные замки и заране наслаждалась тмъ, какъ повезетъ двочку съ собою къ обдни во время архіерейской службы, и въ лавки, и быть-можетъ въ театръ и на вечеръ. Вотъ такъ будетъ счастіе! Нельзя же запереть здсь богатое чужое дитя, отданное на воспитаніе, какъ заперли ее самоё…

Долинскій взялъ Анюту за руку и медленно шелъ по широкой, но весьма не высокой роскошной лстниц и вошелъ въ большую переднюю. Два лакея сидвшіе на лавкахъ поднялись, одинъ изъ нихъ растворилъ двери со словами: пожалуйте! пошелъ передъ ними черезъ вс гостиныя. Онъ отворилъ дверь въ кабинетъ Варвары Петровны и доложилъ ей громко о гост. Навстрчу Долинскому и Анют поднялась съ дивана высокая фигура Варвары Петровны, съ длиннымъ лицомъ, большими черными глазами, неулыбающимся ртомъ и медленными движеніями, она походила въ своемъ темномъ плать и черной на голов наколк на старинные портреты строгихъ бабушекъ. Она и глядла величавою и строгою. Вся ея осанка внушала почтеніе смшанное съ боязнію и таково было впечатлніе, которое она произвела на Анюту.

— Милости просимъ, въ добрый часъ, сказала она довольно сильнымъ голосомъ и стараясь быть привтливою.

— Очень радъ имть честь познакомиться, сказалъ Долинскій раскланиваясь, и прибавилъ: — вотъ наша общая племянница.

Онъ выдвинулъ впередъ оробвшую Анюту, которая забыла приссть, о чемъ ей не разъ приказывала Маша. Варвара Петровна взяла ее за руку и прикоснулась губами ко лбу ея.

— Прошу садиться. Вы врно устали съ дороги, спросила она у Долинскаго.

— Нтъ, не могу сказать, чтобъ усталъ, вдь К* не Богъ всть какъ отсюда далеко, но при такихъ условіяхъ путешествіе наше было не легко.

— Почему же? спросила Варвара Петровна.

Долинскій взглянулъ на нее и отвчалъ спокойно, не высказывая всей своей мысли.

— Мы привыкли къ племянниц — намъ жаль разстаться съ ней.

— У васъ много своихъ дтей, я слышала.

— Да, много, пятеро, Анюта шестая.

— А я бы полагала, что при такомъ множеств дтей пристроить племянницу такимъ блестящимъ образомъ, и у васъ, согласитесь съ этимъ, совсмъ ужь лишнюю, можно почитать за великое счастіе.

— Мы ее лишнею не считали, сказалъ Долинскій холодно.

— Вы долго останетесь въ Москв.

— О нтъ. Я спшу домой, притомъ я на служб.

— Гд вы служите?

— Въ губернскомъ правленіи. Я совтникъ.

— Когда же вы узжаете?

— Полагаю завтра.

— Папочка! воскликнула Анюта въ ужас, срываясь съ кресла на которомъ сидла. Не завтра, папочка!

— Она очень васъ любитъ, сказала Варвара Петровна, — и мн кажется мы должны сдлать ей, на первый разъ, удовольствіе. Не сдлаете ли вы намъ честь пожаловать откушать съ нами завтра и познакомиться съ моими сестрицами. Он этого очень желаютъ.