Чтение онлайн

В футболке и штанах, вошла в гостиную без стука. Дверь опять же была прикрыта, только темой их разговора теперь были какие-то абсолютно посторонние вещи и люди. Мне не было дела. Слушать я не хотела. Никого и ничего. С меня достаточного того, что я уже услышала. Чем больше информации, тем меньше у меня желания ею обладать. За информацию люди продают детей, родителей, супругов, органы, тайны, акции. Люди продажны. Не хочу иметь с ними ничего общего.

Во мне говорил юношеский максимализм, но я не замечала этого. На лице было пустующее выражение, когда вошла в гостиную, прошла к дивану, взяла свою лежащую сумку и так же направилась к выходу. Без слов. Без эмоций. Без внимания. Словно я невидимка. И других для меня не существует. Я в своём пространстве, в своей временной петле, где нет места Егору, его друзьям, Лене. В моей жизни не должно быть всех этих людей – они не для меня. Это не мой круг. Не моя судьба. Мне нет места в их жизнях – им нет места в моей. У меня есть люди, которые меня любят, ценят, которые зависят от меня, которые нуждаются в моей поддержке, которым я нужна просто потому, что я это я. Мне не нужно больше, чем я имела тогда. Мне достаточно было выпуститься из лицея, поступить куда-то, найти человека, с которым захотела бы прожить до конца своих дней, и завести семью. Это ведь не так много. Разве я многого хотела? Просила? Ещё с детства просила у Бога обычной жизни, спокойной, счастливой. Мне не нужно ничего, кроме семейного счастья. Эгоистично немного, но это немного. Почему просто не выполнить то, о чём я просила? Зачем мне давать такие сложные задачи? Я не смогу их решить. Очевидно же.

Как я могу конкурировать с образом человека, который сидит в самом сердце и в голове одновременно. Никак. Слабая девочка, образ, лик, который исчезает при малейшем дуновении. Если ты хотел узнать, что такое Екатерина Скавронская – это не императрица, это слабая дымка любимой девушки Егора, Лены, которая привнесла в его жизнь столько счастья, сколько и страданий. От них до сих пор он не может избавиться. Как же ты, ученица, несовершеннолетняя, неопытная девушка, сможешь справиться с таким серьёзным противником? Как?

Я остановилась в дверном проёме. На меня не обратили ровным счётом никакого внимания. Аня говорила или нет, что я ухожу? Или послать меня в другое место, чтобы взрослые могли поговорить, это и есть идея коллектива? Ребёнок, какой же ты ребёнок, Катя.

В груди щемило жалобное чувство. Оно обжигало, снимало кожу будто, болело. Оно разрезало мою детскую реальность, которую я считала взрослым миром. Грёзы. То, что было вокруг меня всё это время – детские мечты и ожидания, что мир мне что-то должен. Никто никому ничего не должен. Ты заблуждалась, Катерина. Ты, взращенная на вере, холенная родителями, ничего не значишь для этого мира. Ты уйдёшь, и никто, как и эти люди, даже не заметит. Никто тебя не остановит. Никто не схватит за руку и не избавит от вселенской пропасти. Ты упадёшь в самый низ и останешься прозябать там. Чудес не бывает. Никто не придёт осветить твой путь. Ты никому не нужна, кроме своих родителей. Единственными, кто сможет закрыть твоё тело от ужасной участи, это родители. Самопожертвование – залог любого хорошего родителя. Они безвозмездно заботятся о своих детях, потому что это продолжение рода, будущее, они сами, только переродившиеся заново в другом обличии и с другим смешением генов.

Никогда раньше не задумывалась над тем, насколько бескорыстен мир. И никогда так не ошибалась, считая, что я значу что-то для него. Это задевало меня. Я чувствую себя покинутой и брошенной. Без будущего и с огромным багажом прошлого. Мои поступки всегда были регламентированы перспективами, что меня ждёт что-то великое. Я создам что-нибудь значимое, буду кем-то значимым, свяжу свою жизнь с чем-то великолепным, от чего будет захватывать дух. Я ждала восхищения и признания у этого мира, которому оказалась ненужной. Ожидание бессмысленно. Жаль, что я понимаю это только сейчас.

Дышать было тяжело. В коридоре я не стала включать свет. Пусть будет темно – не хочу видеть свет. У меня нет ничего, что я хотела бы видеть сейчас. И себя не хочу видеть. Молча обуваюсь, не шумлю, надеваю верхнюю одежду, открываю дверь и выхожу.

Видишь? Никто не остановил тебя. Никто не побежал вслед за тобой. Никто не заметил твоего ухода. Маленький мир – это эти люди. Твой уход незначителен, а жизнь идёт дальше. Но твоя жизнь прервалась навсегда.

Я прижалась спиной к входной двери квартиры, хватаясь за грудь. Жжение усиливалось – я вся будто бы горела. С глаз текли слёзы отчаяния и безысходности. Меня разрывало от эмоций. Я хотела кричать, реветь и сопротивляться закону жизни, идти наперекор ему, идти навстречу ветру, бунтовать. Могла ли я – другой вопрос. Я хотела.

Никто не видел моих слёз. Никто не утешал меня. Только в детстве мама переживает за твои слёзы. Только мама по-настоящему боится, когда ты плачешь, и волнуется больше тебя самой. Только мама.

Я спустилась на первый этаж и нашла нужную квартиру. Ключ подошёл. Вошла, разулась, сняла пальто. Действия были лишены души – словно машина. Без интереса осмотрела квартиру. В ванной висело моё платье, постиранное. Мама. Вернулась в коридор, где на полу оставила сумку. Телефон был выключен. Представляю, что она себе там напридумывала. Сколько раз названивала. Подняла на ноги всех родственников. Подняла все связи. Забыла о работе. Я зацепилась за мысль, что до сих пор не знаю, сколько времени.

21:23

Не заметила ни небесной черни за окном, ни включённых ламп – ничего. Много пропущенных от мамы, папы, Вари и братьев. Ещё от Кравец, Ольки, Жени, Кости и Елены Александровны. Несколько номеров, которые не хранились в моих контактах. Ноги подкосились, и я села на пол, словно что-то в моей жизни, что-то важное, сломалось. Есть конструкция – она сломлена, и нет здания. Было здание – нет здания.

Сейчас всем этим людям пришло уведомление, что Скавронская Катерина появилась в сети. Не хочу никого слышать. Кроме мамы. Нажимаю на вызов, и тут же слышу обеспокоенный повышенный тон.

– Мам, - мой поникший хриплый голос останавливает поток ругани, которая у неё копится уже несколько часов. – Со мной всё в порядке. Я скоро буду дома.

– Катя, девочка моя, где ты. Что с тобой? Почему ты не звонила? – вот так всегда: дети творят чудачества, а мамы переживают в два, а то и в три раза больше. Как я могу её огорчить? Как я могу рассказать ей правду? Как я вообще могу доставить ей разочарование, когда она на такие жертвы готова пойти ради меня? Я, наверное, и вправду ужасная дочь.

– Всё в порядке. Я жива и здорова, не переживай. Не нужно никого посылать за мной – я приеду скоро домой. Просто подожди, - меня захлёстывает волна слёз, и ломается голос. Я почти не могу говорить, задыхаясь от стоящего в горле кома. – И пр-прости за то, что т-так д-долго не давала о себе н-ниче-его знать. П-прости.

Говорить больше я не могу. Слёзы хлынули ручьём, и я распласталась на полу, перематывая воспоминания. Как мама вела меня в школу, как она фотографировала моё выступление, как рассказывала о вере, как святили яйца на Пасху, как купались в проруби в январе – я помнила всё. Какой же дурой я была, когда гневалась на маму. Не могу унять озноб. Ворочаюсь, катаюсь по полу, бьюсь в конвульсиях. Не хочу, чтобы кто-то видел меня в таком состоянии. Тем более Егор. Человек, чьего признания мне не хватает для полного счастья.

Почему бы просто не подружиться с ним? Почему мне надо было влюбиться в него? Почему? Почему мои мысли льнут к нему, как мухи? Почему? За что мне эти мучения? Я не готова к ним. Только не сейчас, не в этом возрасте, не в этом сознании.

Время шло, а звонка не было. Если честно, я его не ждала. Надо изучить своего противника – мне нужно было узнать о Лене всё. Но сейчас я не готова к этим потрясениям. Ещё немного и можно прямиком в больницу ехать. Давление уже держится давно повышенным. Нужно успокоиться, а я не могу. Слёзы хлынули безостановочно, всхлипы раздаются на всю квартиру и, кажется, слышны в подъезде. Руки ледяные, бледные, мокрые. Волосы везде и всюду, не высохшие, целыми комьями собирают мелкий мусор с пола. Безразлично. Я чувствую только боль физическую и большую пустоту внутри. Разъедает, как серная кислота, не оставляет ничего, сгорает дотла. Я сгораю дотла.

Звонок. Среди моих всхлипов телефонный звонок кажется диким и нереальным. Успокаиваюсь, но продолжаю лежать. Подходить к телефону не хочу и не буду. Как бы любопытно ни было, сейчас я не готова к этой информации. А вдруг это единственный шанс? Да даже если я умру, если не возьму трубку, всё равно не сдвинусь. Нет сил после сегодняшнего подняться на ноги. Делайте сами, что хотите. Без меня.

Минута. Другая. Звонок повторяется. А я лежу нерушимо, словно труп, уставившись в потолок. Из приоткрытой двери ванной светится иллюминация. Заплаканное лицо блестит в этом тусклом, мерклом свете. Иногда я громко вздыхаю и закусываю губу. Дрожь возвращается. Я лежу на холодном полу в футболке и брюках. Уже долго, раз я озябла не только из-за психики.