Чтение онлайн

Наступила суббота, день премьеры «Аиды». Чтобы отвлечься, он проехал на велосипеде все восемнадцать миль по тропе вдоль озера. Оливия сказала, что любит его, и он знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не станет легкомысленно бросаться такими словами. Но какой человек заявит, что любит кого-то и тут же расстанется с любимым? Вернувшись домой с велопрогулки, Тад увидел, что его любимый оперный блоггер опубликовал свежий пост. Вопреки слухам об обратном, сегодня вечером Оливия Шор выйдет на сцену на премьере «Аиды» Муни.

Оливия прибыла в Муни рано. Ей каким-то образом удалось убедить Митчелла изменить мнение о ее отстранении от сегодняшнем выступления, напомнив ему, как разозлятся владельцы абонементов, если она не споет. В конце концов Митчелл капитулировал.

На прошлой неделе, когда у нее еще теплилась надежда, она заказала пирожные в красивой упаковке в качестве подарков на премьеру своим коллегам по актерскому составу. Теперь она, послушная долгу, путешествовала из одной гримерки в другую со своими подарками и повторяла «Тук, тук, тук» для тех, кто пришел раньше.

Все относились к ней бережно, словно она была неизлечимо больна. Только Сара крепко обняла ее:

— Тук, тук, тук, подруга. Давай сотворим волшебство.

До волшебства было еще далеко, но Оливия справилась с бременем ответственности, которое несла слишком долго. Пришло время заняться тем, что она любила, даже если потерпит неудачу. Она почтит Амнерис, Верди и себя, как только сможет. Если критики убьют ее, пусть будет так. Если она испортит свою репутацию, это будет только ее бремя. Она позволила страху перед провалом управлять ею достаточно долго. Сегодня вечером она будет так же бесстрашна, как Амнерис, борющаяся за любовь Радамеса. Что, впрочем, закончилось очень плохо для всех. Оливия отбросила это неприятное напоминание.

В ее гримерке ждали подарки на удачу: брелок-прикол от Артура Бейкера, алебастровая статуэтка Исиды от Сары. Лена оставила ароматную упаковку египетских благовоний и записку, в которой говорилось, что наблюдать за ее работой одно удовольствие. Хосе Альварес, исполнявший партию первосвященника Рамфиса, подарил ей шоколадные конфеты, а маэстро прислал цветы.

Нанеся грим и облачившись в костюм, она закрыла дверь гримерки, чтобы провести одинокий ритуал перед выступлением: несколько вокальных разминок, быстрая перепроверка сделанных ею записей и чайная ложка сиропа от кашля «Нинджом» в теплой воде, чтобы прочистить горло.

Вчерашние вокализации были многообещающими, но в груди все еще чувствовалось большее, чем следовало, напряжение.

«Больше никакого страха», — приказала она себе.

Пусть уж публичное унижение, чем собственная трусость.

Ей хотелось, чтобы Тад увидел ее сейчас. В облегающем аметистово-голубом платье с искусно украшенным драгоценными камнями воротником она выглядела до кончиков ногтей дочерью фараона. К счастью, воротник не столь тяжелый, как казалось публике. До подола платья доходил широкий белый пояс, расшитый золотыми иероглифами. У нее были темные вразлет брови и свирепый ляпис-синий кошачий глаз в черном обрамлении, доходящем до висков. На верхушке длинного, замысловато заплетенного черного парика золотая кобра изготовилась нанести удар. На ногах золотые сандалии. Большие серьги-капли в форме лотоса и ее собственный широкий золотой браслет на запястье.

Оливия олицетворяла портрет члена жестокой египетской королевской семьи — женщины, имеющей право получить все, что желает, кроме мужчины, который забрал ее сердце.

Пока ее не было, на туалетном столике появился еще один подарок: маленькая коробочка, завернутая в белую папиросную бумагу. Она взглянула на настенные часы — до начала двадцать минут, — сунула палец под ленту, чтобы разорвать бумагу, и открыла крышку. Ахнув, Оливия выронила коробку. К ногам упала мертвая желтая канарейка, на Оливию смотрел единственный черный глаз. Она вздрогнула. Кто мог сотворить что-то настолько отвратительное? От коробочки шел запах. Сильный запах, который она узнала. Но не от мертвой птицы. Нет. Она взяла коробку, в которой лежал трупик. Картон пах египетскими благовониями. В душе вспыхнула ярость. Было только одно объяснение, то, которое она отказывалась принять. Оберточная бумага была другой, но коробка имела тот же запах, что и благовония, которые подарила ей Лена.

Оливия взяла птицу голыми руками, слишком разъяренная, чтобы схватить салфетку, и устремилась по коридорам, неся мертвую канарейку на вытянутых руках. Промчалась мимо статистов, направлявшихся переодеться в костюмы для Триумфального марша: золотые сандалии стучали по кафельному полу, аметистовое платье кружилось вокруг икр. Статисты взглянули на нее и отступили. Она ворвалась на лестницу, приподняв платье свободной рукой, чтобы не споткнуться о подол. На один пролет вверх, в коридор и дальше по коридору в комнату, где во время выступления должны сидеть дублеры, чтобы быть под рукой, если понадобятся. Например, на случай, если мертвая птица настолько травмирует знаменитую меццо-сопрано, что она потеряет способность петь.

Певцы собрались в гостиной, по телевизору с приглушенным звуком транслировался турнир по гольфу. Тенор, дублер Артура Бейкера, раскладывал пасьянс. Дублерша Сары разгадывала кроссворд. Остальные разговаривали по телефонам, а Лена сидела за столом и читала книгу. Все разом подняли головы, когда Оливия ворвалась в комнату — подол платья развевался вокруг лодыжек, мертвая канарейка в руках, золотая кобра на голове. Она прошагала по полу и бросила птицу на колени Лене. Лена вскрикнула, вскочила на ноги, а затем упала на колени перед птицей.

— Флоренс?

Болезненные эмоции Лены — то, как выражение ее лица менялось от ужаса к потрясению и горю — постепенно проникли сквозь ярость Оливии. Она начала понимать, что, возможно, совершила ошибку.

В комнате находились трое незнакомых ей людей. Чья-то жена или подруга, пожилая женщина, возможно, мать певца, и человек, которого она узнала. Мужчина, которого Лена представляла как своего мужа, Кристофера. Вместо того, чтобы проявлять беспокойство по поводу горя жены, он смотрел на Оливию, будто оценивая или опасаясь ее. Как будто его поймали на горячем. Муж Лены...

И тут Оливию осенило. Рэйчел работала с Леной в Миннеаполисе. Подруга говорила, что пары тусовались вместе. Как бы Оливия ни обожала Денниса, он не умел держать язык за зубами. Сколько раз в разговоре с Рэйчел она предупреждала: «Не смей говорить Деннису». Рэйчел обычно держала слово, но иногда делилась с мужем новостью, прежде чем Оливия была готова ее обнародовать. Оливия упрекала Денниса в болтливости, и он извинялся:

— Ты права. Извини. Рэйчел сказала мне ничего не говорить, но как-то само выскочило.

Оливия не знала точно, как эти факты связаны друг с другом, но была уверена, что есть связь. Рэйчел знала, что Оливию мучает чувство вины из-за самоубийства Адама, и подозревала, что дела с голосом у Оливии обстояли хуже, чем она показывала. Рэйчел сложила два и два и обсудила это с Деннисом. Если Деннис был в курсе, то вполне мог бы как-нибудь поделиться с мужем Лены, когда пары встречались. Вредила не Лена. Это был Кристофер, муж Лены, человек, который значительно рассчитывал на карьеру своей жены. Мужчина, который хотел, чтобы на сцене блистала его жена, а не Оливия. Лена подняла заплаканное лицо к мужу.