Чтение онлайн

— Я… столько людей из-за меня… и с тобой мы только встретились, и… завтра… — я приподняла голову; хриплые слова срывались с губ почти сами собой, — я не хочу, не хочу, не хочу…

Он касается губами моих щёк: одной, затем другой, промокая мои слёзы. Потом целует — даже не совсем целует, просто дотрагивается своими губами до моих и чуть отстраняется. В этом жесте нежность, поддержка, помощь, но это не помогает. Не делает пустоту внутри менее страшной, не выгоняет из сердца ледяную иглу, не уменьшает боль.

Не хочу этой боли. Не хочу этих мыслей, что назойливо шепчут «мама, Гвен, Мастер, Эш, Питер, Эмайн, завтра, последний день, навсегда». Что угодно, только не это.

Что угодно, только бы забыться.

Подавшись вперёд, я впиваюсь поцелуем в губы Питера. Отчаянно, жадно, так, будто никогда этого не делала. Он даже не сразу отвечает — словно не ожидал такой реакции, — и я крепче прижимаюсь к нему. Так крепко, так близко, что чувствую себя без одежды.

Помоги мне, Питер. Помоги не думать ни о чём — ни о прошлом, ни о будущем, ни о завтра, которое не может не наступить, завтра, в котором нас с тобой больше не будет…

И он сдаётся, целуя в ответ чувственно, страстно, даже безжалостно. Обнимает, стаскивает с кресла прямо на пол, на гобеленовый чехол — и целует, целует, целует, пока у меня не начинает кружиться голова. У него жаркое дыхание и жаркие пальцы, его ладони скользят под моей рубашкой — по животу, по изгибам талии, по спине, заставляя выгибаться навстречу и судорожно выдыхать прямо в его приоткрытые губы. Я дрожу, но теперь не от плача и не от холода: мне жарко, и воздуха не хватает…

Когда он нерешительно берётся за верхнюю пуговицу моей рубашки, заглядывая в глаза, взглядом задавая немой вопрос, я коротко киваю.

— Ты уверена?

Странно, но он тоже дрожит. Я-то думала, эта дрожь от того, что я младше, от того, что он слишком…

Вместо ответа я молча тяну вверх края его футболки.

Надо крепче прижаться друг к другу. Так, чтобы нас разделяла только кожа. Тогда больше не будет больно, не будет страшно, не будет холодно.

Питер уже в одних джинсах, а пуговицы моей рубашки словно сами расстёгиваются под его пальцами, одна за другой; он не торопится, но мысли всё равно не поспевают за его движениями. Он осторожно берёт меня за плечи и вынуждает сесть, стягивает ненужный больше предмет одежды и, скользнув ладонями за мою спину, нащупывает застёжку того, что было у меня под рубашкой. Та расстёгивается с негромким щелчком, и кружевные бретельки соскальзывают с плеч. Обнажённую кожу холодит воздух, я судорожно выдыхаю, подавляя желание прикрыться, и на миг мне снова становится страшно — но Питер уже прижимает меня к себе, кожа к коже, согревая своим теплом, не давая одуматься. Не отстраняясь, бережно укладывает обратно на пол и мягко целует в шею, в ямку между ключицами, а потом ещё чуть ниже, так, что я уже не могу дышать без всхлипов. Вечность спустя тянется к пуговице на моих джинсах, и в висках молоточками бьётся «не надо, Питер, подожди»; но когда он стягивает с меня оставшуюся одежду, оставляя совсем беспомощной, я только прерывисто вздыхаю и наощупь шарю ладонями по его рукам. Он перехватывает их, переплетая наши пальцы, и его губы открывают все тайны и рушат все запреты, а я почти кричу от невыносимой, мучительной сладости и, кажется, царапаюсь, вжимая ногти в его ладони…

А после мы долго лежали всё на том же чехле, обнявшись, и я прижималась щекой к груди Питера, слушая, как мерно бьётся его сердце.

— Ты… — когда ко мне наконец вернулся дар речи, немного хрипло вымолвила я, — разве тебе… не нужно…

— Получить свою долю? — Питер зарылся носом в мои волосы. — Я эмпат. Чтобы получить удовольствие, мне достаточно доставить его тебе. — Осторожно вытянув руку из-под моей спины, он привстал и, вручив мне рубашку, поднялся с пола. — Оденься. Только не надевай слишком много всего… если, конечно, хочешь, чтобы чуть позже я опять с тебя это снял.

Я накинула рубашку на плечи. Запал прошёл, уступив место стыдливости; не из-за того, что произошло, лишь из-за наготы.

— Я… это было…

— Можешь ничего не говорить. — Питер провёл рукой по лбу, убирая прядки, прилипшие к коже. — Я и так знаю, что ты чувствуешь.

Он вышел куда-то в прихожую, а когда вернулся, я сидела в кресле. Из одежды решила ограничиться блузкой и нижней частью исподнего. Жарко, в конце концов.

Увидеть в руках Питера цветы было по-настоящему приятной неожиданностью.

— Так ни разу и не дарил тебе цветов. — Он протянул мне букет: облако карминовых соцветий на длинных, гладких, без единого листка стеблях. — Решил, что нужно срочно это исправить.

Цветы походили на маленькие лилии — на вершине каждого стебля кружком умещалось пять-шесть соцветий, — но с узкими гофрированными лепестками и длиннющими, с мою ладонь тычинками, тянувшимися вбок, обрамлявшими соцветия тонкими лучиками. В цветочных магазинах я видела их не раз, но не знала, как они называются.

— Красота. — Я глубоко вдохнула лёгкий, тонкий, едва уловимый аромат. — Что это за цветы?

Питер с улыбкой смотрел на меня.

— Кажется, ты хотела посмотреть на ликорисы?

Ликорисы…

Я в замешательстве взглянула на красные соцветия — уже совсем другим взглядом. Подняла глаза на Питера.

— Откуда ты знаешь?..

— Эш сказал. Что ты даже не знаешь, в честь какого цветочка назвали того, кто на тебя охотится… как мы тогда считали. А поскольку последние дни тебе явно было не до залипания в сети, сомневаюсь, что ты успела наверстать это упущение. К тому же вживую всегда лучше. — Питер снова удалился в прихожую, чтобы вернуться с парой больших пакетов и пятилитровой бутылью питьевой воды. Сдвинув гобеленовый чехол, подтащил к креслу журнальный столик; сунув руку в один из пакетов, достал оттуда невысокие толстые свечи. — Я почитал про них. Ликорисы родом из Асахи. Там их называют хиганбана, «цветок равноденствия», а у нас — «паучьей лилией». Обычно она цветёт на осеннее равноденствие, но в том магазинчике, где я их купил… видимо, там растения подгоняли магией.

Я устремила задумчивый взгляд на цветы, давшие своё имя кровавому маньяку. Слава богам, покойному. Даже жаль, что мы так быстро убежали из дома Грега Труэ… если он осыпал своих жертв пыльцой ликориса, наверняка где-то позади его дома была оранжерея, в которой он разводил эти цветочки.

— Смотри, если решил пойти по стопам покойного мистера Труэ и продолжить славное дело Ликориса, придётся тоже освоить ботаническую магию. Ну или просто стать заядлым садоводом, — с иронией сказала я. — Так проще, чем осенью запасаться пыльцой на весь год.

— Ничего, в нашей славной стране ликорисы довольно популярны, так что всегда можно отыскать подходящий цветочный магазинчик. Сейчас же нашёл, — в тон мне откликнулся Питер, расставляя свечи на столе. Извлёк из другого пакета объёмистые картонные коробочки с какой-то готовой снедью. — В Асахи о ликорисах сложили интересную легенду… Не поможешь со свечками?

Одной рукой прижав к себе цветы, я вытянула другую. Подчиняясь моему заклятию, фитильки одновременно вспыхнули оранжевым пламенем; тени в углах комнаты сгустились, и сумерки за окном, заволокшие всё вокруг густым полумраком, уступили место уютному полусвету.

— Я могла бы зажечь магический фонарик.

— Так романтичнее, — улыбчиво заметил Питер, подвигая к столику ещё одно кресло.

Я опустила взгляд, снова посмотрев на цветы. Красивые — и немного жутковатые. Даже если не брать в расчёт печальную историю с убитыми девушками. Наверное, всё дело в том, что тычинки ликориса и впрямь чем-то походили на паучьи лапки… длинные и тонкие, как у паучков-сенокосцев.

Нетрудно понять, почему ликорисы окрестили паучьими лилиями.

Отложив букет на край стола, я взяла коробочку с едой.