Чтение онлайн

— Да хотя бы и Хренников, — пробормотал Стас.

Он подошел к перилам моста. Странно, музыка будто приближалась. Откуда бы она могла быть?

И тут произошло неожиданное — из-за поворота Большого Канала величественно вырулила огромная баржа. На ее палубе с аристократическим достоинством восседал внушительных размеров симфонический оркестр. Равномерно вздымались смычки, горели на солнце трубы и валторны.

Стас и Вовка замерли на месте. Раздался громкий хлопок — это профессор ударил себя ладонью по лбу.

— «Музыка на воде»!! — возопил он, пытаясь перекричать симфоническую мощь, которая плотной тканью обволокла мост Rialto — баржа как раз проходила под ним. — Как я сразу не распознал ее, vecchio idioto [19] !

Баржа миновала мост — маленький vaporetto терпеливо тащил ее дальше по Большому Каналу. Стас и Вовка проводили всю процессию взглядом.

— И часто у вас так? — спросил Стас.

— Нет, — громко отозвался Сарачено. — Это генеральная репетиция к завтрашнему шоу.

— Какому шоу? — спросил Вовка.

— Не знаю, — беспечно ответил профессор. — Идемте. Нет-нет, нам сюда!

Влекомые профессором Сарачено Стас и Вовка завернули за угол. Городской шум сразу растаял у них за спиной. Это было тихое место, где, казалось, можно услышать собственные мысли. Если немного напрячь воображение, нетрудно было представить, что эта тихая венецианская улица-ущелье продолжает свой путь в совершенно ином пространстве. Близком, похожем, но в тоже время неимоверно далеком.

Пройдя еще метров двести, остановились у массивного двухэтажного дома.

— Что здесь написано? — спросил Стас, разглядывая надпись на тяжелой бронзовой доске.

Профессор послушно перевел:

— «В этом доме жил композитор Антонио Виральдини…»

— И правильно делал! — констатировал Вовка, окидывая дом взглядом эксперта по недвижимости.

Пожилой смотритель выслушал объяснения Сарачено, посмотрел предложенные бумаги от муниципалитета с просьбой о разрешении исследовательских работ и пригласил по селектору экскурсовода. Им оказался круглый лысоватый дядечка, который представился как Стефано Минелли. Он предложил гостям, прежде чем они засядут в архив, ознакомиться с экспозицией музея. Возражений не последовало.

Экскурсанты поднялись по скрипучей лестнице и вошли в небольшую комнату, где, по словам экскурсовода, прошли детство и юность Виральдини.

Мебели было немного: стол, круглый массивный табурет с небольшой дыркой в виде неровного сердечка посередине (чтобы можно было брать одной рукой и переносить), небольшой клавесин, кровать… Экскурсовод что-то бубнил, Сарачено тихонько переводил. Вовка с интересом слушал и время от времени кивал. Его внимание явно льстило экскурсоводу.

Стас плохо вслушивался в перевод быстрой итальянской речи. В этой комнате его обуяло незнакомое доселе чувство. Казалось, будто его приветствует чья-то непонятая душа. Сильная… и в то же время беспомощная, будто лишенная Родины. Стасу захотелось обнять эту душу, прижать к себе и хоть как-то утешить.

— Вы музыкант? — неожиданно спросил у Вовки экскурсовод.

— Гм… ну… в общем… — Вовка не успел сказать «нет».

— Я это сразу понял. Ведь у вас пальцы виолончелиста!

Стас вытаращил глаза и уставился на вовкины руки.

— Будьте осторожны, — продолжил экскурсовод. — Говорят, Венеция опасна для музыкантов. Есть легенда, что именно здесь, в плеске воды меж рыбачьих островов родилась Музыка. И она способна затянуть музыканта в пучину вод, словно русалка или сирена… А пучина — сами знаете — место гибельное. Как омут! А теперь пройдемте в соседнюю комнату. Здесь жили родители Виральдини. Отец был скрипачом капеллы Святого Марка, мать не была музыкантом, но… грешила вокалом, скажем так. Как известно, в семье были довольно сложные отношения…

— Странно… — деликатно возразил Сарачено. — Я внимательно ознакомился с историей семьи Виральдини и не нашел ничего подобного. Наоборот, везде указано, что это была тугая, крепкая, просто эталонная семья. Настоящая!

Экскурсовод замолчал и принялся усердно чесать затылок, периодически нехотя отнимая от него руку и поднося ее к глазам, словно изучая трофей. Потом, уже менее уверенно, произнес:

— Все эти сведения о семье Виральдини довольно неоднозначны и противоречивы… Есть несколько версий. Та, что я высказал, мне нравится больше всего.

— Немудрено, — сказал Вовка Стасу.

Из комнаты родителей переместились в комнату прислуги, затем на кухню, в которой сохранилась утварь XVIII века. Экскурсовод пел, как Паваротти, — долго и упоительно. Профессиональные высказывания профессора Сарачено были для него лишь музыкальным сопровождением к собственному сольному выступлению.

— Первые композиции восьмилетнего Виральдини отличались простотой и изысканностью: «Безделушка», «Дождик», «Про кота»…

Стас и Вовка сами не заметили, как совершили головокружительный экскурс из детства мальчика Антонио в дебри творчества одного из самых загадочных композиторов Западной Европы.

— …в реве каминного огня, в котором горела «Agitata da cinque venti» [20] , слышались звуки отживших рукоплесканий…

В этом месте Вовка и Стас переглянулись.

— …вместе с этой гибнущей партитурой Виральдини отринул от себя нечто большее, чем умирающее творческое наследие.

Вовка чувствовал, что голова начинает идти кругом. А ведь впереди еще работа в архиве. Может, не сегодня? Нет, Сарачено, кажется, настроен решительно… Да и экскурсовод все не унимается. Заткнись же, наконец, кайфоломная машина!

— …кстати, вот из этой серебряной кружки пил сам Виральдини!

В воцарившемся благоговейном молчании вдруг раздался голос Вовки:

— Простите пожалуйста, а можно мне из нее тоже немножко попить? — при этом в его руках неожиданно возникла початая бутылка «Romana-Cola».

Экскурсовод на мгновение онемел. Стас отвернулся к стене, где висела плохая репродукция портрета отца Виральдини, и зажал рот рукой, чтобы не рассмеяться на весь дом-музей. Сарачено гневно сверкнул очами и попросил экскурсовода вернуться в комнату Виральдини и продолжить рассказ о его творчестве, сделав при этом упор на оперу-ораторию «Ликующая Руфь».

Тот охотно переключился на предложенную тему. Его речь колыхалась, как воды Лагуны, и словно островами была пересыпана музыковедческими терминами, мутными рассуждениями о ладах, секвенциях, модуляциях и каких-то труднопроизносимых контрапунктах. Однако в этом повествовании попадались и вполне информативные абзацы:

— Душа Виральдини будто срослась с душой «Ликующей Руфи», — вещал экскурсовод. — Он долго отодвигал завершение оратории и впадал в уныние от одной только мысли, что скоро с ним не будет этой родной души, которая неумолимо исчезнет — стоит только поставить последнюю ноту и скрепить партитуру подписью. «О, моя бедная Руфь!..» — рыдал Антонио, дописывая последние такты. Потом была долгая депрессия и отказ герцогу Гуарески написать реквием по поводу кончины его третьей по счету любовницы.