Коллектор
Шрифт:
Мозг посылает сигнал телу, приказывая ему съежиться и спрятаться.
«Не показывайся ей на глаза», — говорит он.
Мое сердце, с другой стороны, говорит мозгу отвалить. Оно кричит, чтобы я перебежал через улицу, размахивая руками и крича: «Мама, смотри! Я здесь! Я тебя не бросил!»
Мама перекидывает через плечо зеленую сумку от «Прада», спускается по лестнице и идет по тротуару с таким видом, будто собралась на ранний ланч. На мгновение замираю, не понимая, что она делает. Она должна была вызвать такси. Моя мать никогда в жизни не ходила пешком. На самом деле, я совершенно уверен, что она избирательно калека.
Я встаю и иду за ней. У нее длинные ноги и она быстро идет, но я легко ее догоняю. Через десять минут мама сворачивает на соседнюю улицу, где полно ресторанов, куда она никогда бы не вошла, так как у них нет пяти звезд.
Женщина переходит улицу, и я замечаю, что ее шаги становятся более легкими и торопливыми, как будто ей не терпится попасть туда, куда она идет. Перед ней на красном брезенте, нависающем над тротуаром, белым курсивом написано слово «Каппелло». Она проходит под ним… и тут я вижу его.
Мужчина намного выше моей матери заключает ее в объятия. Он целует ее в щеку. Это не быстрый поцелуй. Быстрота подразумевает неформальность, возможно, старых друзей. Но его губы задерживаются.
И у меня возникает внезапное, детальное видение того, как я надираю его внушительную задницу.
Глава 37
Пробуждение
Моя мама и придурок идут к стойке администратора, расположенной прямо у входа. Они обмениваются парой слов, и мама указывает на столик у входа. Придурок кивает. Должно быть, он недостаточно хорошо ее знает, иначе уже предвидел бы это. Может быть минус пятьдесят градусов или дождь из кишков, но мама все равно будет настаивать, чтобы занять столик на улице.
«Так мы можем наблюдать за людьми».
«Нет, мама, чтобы люди могли смотреть на тебя».
Пара устраивается за круглым столом с красной клетчатой скатертью. В центре стола стоит позорный предмет — невзрачная вазочка с недоцветами. Придурок тянется через стол, берет маму за руку, проводит большим пальцем по костяшкам ее пальцев, и она склоняет голову набок и улыбается. Это приятная улыбка, и я почти купился на ее искренность. Но что-то не так. Эта улыбка не такая как те, что мама приберегала для моего отца. До меня доходит: ей нравится этот парень… но не так, как отец.
Осознание этого заставляет мышцы моей груди расслабиться впервые с тех пор, как я приехал в Чикаго.
У мамы есть парень, которого я терпеть не могу. Но она его не любит.
Остаюсь на улице и смотрю, как мама и придурок делят брускетту и спагетти. Интересно, когда мама начала есть углеводы, потому что насколько я помню, она ставила их в один ряд с искусственной кожей и насильниками.
Когда приносят счет, придурок платит, и мама делает вид, что благодарит его, как будто она не бросила бы его задницу, если бы он этого не сделал. Парень встает и помогает ей подняться, и мне удается хорошо его рассмотреть. Он почти такой же высокий, как я, но немного худее. Его глаза посажены слишком далеко друг от друга, а темные волосы взъерошены до самой макушки. Все в нем говорит о военном — от жесткой манеры двигаться до строгости костюма. Предполагаю, что он был командиром или сержантом.
Вместе они переходят улицу и направляются ко мне. Отступаю и позволяю им пройти, затем следую за ними вплотную. Похоже, они возвращаются в дом моей мамы. Для чего я не знаю…
«О, нет. Нет. Он идет к ней домой в середине дня. Он собирается попробовать и… и…»
У меня сводит желудок.
«Здравствуй, темнота, мой старый друг».
Как будто ожидая увидеть автомобильную аварию, я продолжаю следовать за ними, шаг за шагом подстраиваясь под их темп. Придурок и мама останавливаются у ее особняка, и я мысленно возношу молитву давно забытому Богу.
«Не позволяй ему войти, мама. Не делай этого».
Каким-то чудом парень целует ее и поворачивается, чтобы уйти. Судя по его быстрой походке и строгому костюму, он, вероятно, возвращается на работу. Смеюсь с облегчением и смотрю, как мама поднимается по лестнице. У двери она останавливается и оборачивается. Женщина смотрит ему вслед с улыбкой на губах. Но потом что-то меняется. Ее глаза опускаются к ногам, как будто она задумалась. И улыбка исчезает. Не просто исчезает, она рассыпается — как будто мама не уверена, как она вообще умудрилась улыбнуться.
В этот момент я понимаю, что она скучает по нам. Вижу это по морщинам на ее лице, с которыми не может справиться даже ботокс. Вижу это по тому, как ссутулились ее плечи и сгорбилась спина. Женщина крепко обхватывает себя руками, разворачивается, отпирает дверь и заходит внутрь.
Все, что хотел увидеть, я увидел. Моя мать здесь, именно там, где мне нужно. Она скучает по нам, но пытается двигаться дальше. И хотя парень, с которым она была, выглядит как настоящий кретин, может именно он тот, кто поможет ей с этим — настойчивый и ответственный.
Не зная, что делать дальше, уезжаю подальше от дома матери. От моего дома. Того, где я вырос. Я знаю, что не могу остаться надолго, но почему-то не могу заставить себя уехать из Чикаго. Я так и не принял решение. И температура моей крови поднимается на несколько градусов, когда я думаю о том, между чем мне нужно выбрать: видеть мою мать каждый день и защищать Чарли. Я не могу сделать и то, и другое. Если пойду против приказа, а я этого не утверждаю, то проведу вечность, убегая от коллекторов. А если меня поймают…
По спине пробегает дрожь, когда я думаю об аде и его многочисленных орудиях пыток. Есть одна вещь, которой все коллекторы боятся больше всего, и это девятый круг ада. Он предназначен для предателей и ближе всего к Боссу — обширная ледяная область боли и страданий.
Однажды я решил, что быть похороненным или заключенным в лед на целые эпохи не так уж и страшно по сравнению с другим дерьмом там, внизу. Затем Макс в шутку предложил мне наполнить два ведра льдом, засунуть в каждое по руке и держаться так долго, как только смогу. Я очень старался доказать, что могу это выдержать, но через шестьдесят секунд мои руки сами собой выдернулись, как будто у них был собственный разум. Макс расхохотался и обозвал меня киской.
С тех пор эта боль преследует меня.
Вспоминая об этом сейчас, не могу понять, как вообще можно сделать этот выбор. С одной стороны, я собираю душу Чарли, получаю повышение до директора душ и провожу свои дни на земле, видя свою мать и даже Чарли каждый день их жизни. С другой стороны, я иду против приказа, меня выслеживают коллекторы, в конце концов, я сдаюсь, и в то время как остальной мир наслаждается миром и спокойствием, я становлюсь человеческой сосулькой.
Я никогда раньше не встречал никого похожего на Чарли. Как ни тяжело это признать, она мне небезразлична. Но не думаю, что настолько, чтобы рисковать потерять свою маму и страдать от вечной боли за душу Чарли. И все же, тот факт, что я даже думаю об этом, поражает меня. Эта девчонка, Чарли, сделала что-то со мной.