Чтение онлайн

[Работали] мы по альпинизму, мы герметизацию в основном, от УНРов, это военные строительные организации тогда были. В советские времена все кирпичные дома, которые строили – это всё УНР строили военные, бесплатная рабочая сила. Стройбатовцы, короче. У него очень много объектов было до две тысячи второго. В две тысячи втором году, в июле месяце мы разошлись не с ним, а он просто уехал в Нью-Йорк, а оставил за себя татарина. Сергей, он всё зам, зам ходил, но он деньги ему не доверял, а тут раз ему доверил, и мы начали в конвертах получать.

И что я хочу сказать, в то время, в девяносто девятый год, мне понравилось что: не было посредничества, того, что сейчас. Почему вот работяга работает, работает, работает, а потом раз – денег не имеет. Не имеет денег, потому что в то время хотя бы бандиты были. Можно было кому-то пожаловаться, а сейчас некому, некому вообще. Вот я даже недавно пришёл к человеку в апреле месяце, пятого апреля я пришёл, пятого мая я ушёл от него. Он говорит: надо за собаками смотреть. Я говорю: хорошо, давай за собаками, какая цена? Он говорит: тридцать тысяч.

Хорошо, я им первую неделю и готовлю, и всё. И живу в этом [помещении] – отсроено, но неоштукатурено, ничего, условий никаких. Хуже бомжа, сейчас, мне кажется, я чище даже, чем тогда был. Готовил собакам еду, утром, вечером, в обед гулял с ними. А потом он вычитал в интернете: ой, ты же когда-то печи ложил? А в интернете я здесь написал, что могу печи ложить, заработать мне надо. Пацана попросил, он мне выставил три года назад в интернет, что я могу камины, печи ложить. А три года назад у меня здоровье-то было нормальное, а потом меня этот Донбасс убил, ну ладно…

И он вычитал: так и так вот, давай мне, камин положи. Я говорю: ты камин знаешь сколько стоит, тебе какой надо? Он говорит: английский. Я говорю: давай размер. Вот он говорит: три на метр семьдесят. Я говорю: ты представляешь, сколько он стоит? Он стоит от двух до пяти тысяч евро. А в твоём случае, получается, пять тысяч евро, ты же хочешь лепной камин и облажить его белым мрамором.

Я говорю: хорошо, ты мне, давай, по-человечески добавь, чтобы я заработал. Я хотел себе угол какой-нибудь купить, потому что я без жилья. С девяносто девятого года, ты представляешь, что это такое, жить без жилья? К тебе любой охранник подходит и шпинает, достало уже. И вот он мне: я тебе дам, всё я посчитаю. Я понадеялся, думал, он по-человечески. Ничего [не заплатил]. И я говорю: да я тебе сейчас его разобью, сейчас получишь, вообще бессовестный.

[И за собак он тоже не заплатил], 3800 авансом я взял – всё. Три тысячи у меня ушло на сигареты, потому что я сто рублей в день беру пачку сигарет. А восемьсот рублей, получается, он кости привозил собакам. Я варил бульон и чуть-чуть себе отливал в рис там, жрал. Тут даже сытнее, получается, на улице когда живёшь.

И потом он мне говорит: так и так, давай, мне надо три этажа сделать. Я: в смысле, три этажа? Ты за одну работу заплати, потом уж будем дальше разговаривать. Я говорю: ты за камин заплати, за работу, что с собаками гулял я, я в шесть утра встаю, в восемь они уже всё, гуляют. Я пока сготовлю им завтрак, туда-сюда, они выходят, собаки, я их покормлю и идём гулять, чтобы они просрались. Я говорю: в обед я сам не жру, а бегу их провожать, чтобы они пожрали, погуляли. В семь часов вечера я уже просто падал, падал и умирал.

Кошка и три собаки, получается: английский бульдог, потом эта такса. Таксу как он бил, бля! Они от него убегают и бегут ко мне домой, и ждут момента, когда он дверь откроет. Они бегут ко мне домой, он её догоняет и лупит. Я им жрать-то [приносил], возле их двери кормил, а готовил-то у себя. И вот они бегут… А получилось так, что ночью слышу: кто-то скребётся, вся троица пришла. А он напился, хозяин, и выпустил их – видно, они или шумели, или чего-то ему мешали.

Ну, Серёга – он, видишь, семейный мужик. Если б не он, конечно, он отдаёт деньги детям. А я – не то, что пропью, я там пытался тоже накопить, ну, короче, распиздяй я, если честно. Какое там накопить, блядь? Домой приедешь, сразу дружки все собираются, одноклассники: давай, давай на баню, давай в сауну, давай туда. Дурак, а когда к ним приходишь, говоришь „ну помогите уехать“, они: нету. Вот так происходит.

В две тысячи втором Роллсон уезжает Серёга, оставляет татарина вместо себя. Мы работали с УНРами, но дело в том, что там бывали моменты такие, там можно было подкалымить. И что хочу сказать, что это разбаловало, наверное, – то, что можно было легко заработать. Для меня это легко давалось: я любил эту работу, красить дома, лепнину эту вылеплять – это я любил, очень любил. И не надо ни с кем ругаться, со стеной чего ругаться? И даже не задумывался о зарплате, потому что чётко платили.

А потом меня в две тысячи втором году этот татарин подковал. Мы работаем, работаем. Я тогда до четырёх тысяч долларов заработывал, доходило до того. Как бригадир там всё 120, 130 тысяч бригадиру тогда платили. Ребятам чуть поменьше платили, а кто подсобником тогда – тысячу долларов, это было круто. Потому что двести долларов на заводах получали. А вот с этим татарином получилось так, что мы приехали, устроил он нас в общагу, всей бригадой девяносто человек. Представляешь, девяносто человек! И мы в комнате по тридцать человек жили, мы были в шоке.

Мало того, отработали мы этот месяц, отработали интенсивно. Как с Роллсоном мы тогда работали, и он вызывает нас каждого по одному. А этот раз нам – по конвертику: ты бригадир, ты много получил. Я считаю: там триста долларов, после четырёх-то тысяч! Я его спрашиваю: в чём проблема-то, Серёг? А этот – тоже Сергей, только Богданов – татарин. Я говорю: в чём дело, что случилось-то, ты мне хоть объясни, почему такая хуйня? Это чего, аванс? – Нет, это зарплата.

Мы его берём, короче, и бьём. Побили его, оказывается, он даёт зарплату сыну своему, чтобы он нам отвёз, а тот проигрывает. Тогда появились автоматы. И я этих автоматчиков ненавидел, как наркоманов. Вот терпеть не могу ни наркоманов, ни автоматчиков, лучше быть алкоголиком конченным. Я говорю: ну как так отца подставить вообще? Мы пожаловались бандюкам, те приехали, дали им пизды, и отцу, и сыну. Битами им поломали ноги, те заработать не смогли, денег нет, и в итоге мы все рассосались.

Но мне повезло в том, что я попал в бригаду ребят, которые вроде колымщики, с Ярославля ребята, но мы брались за такие объекты центральные. Министерство железнодорожных путей мы делали, потом Газпром мы делали, остекляли, вот такие вещи. Потом мы делали Горки-9, снег чистили – нормально так. Все несудимые были, мне повезло, что я ещё не сидел. И семь с половиной лет я в Дегунино снимал одну и ту же квартиру. А тут хозяйка повышает цену: сначала я платил 15 тысяч, потом она – раз, до 18 подняла. Хорошо, 18 платил года два, наверное, потом она – раз, до 20 подняла. Потом она до 25 сразу подняла. Я думаю: полгодика, у меня там накопления были, я думал квартиру купить какую-нибудь, или чего. А у меня уже накопления все заканчиваются из-за съёма квартиры.

Я уже к дяде Вите подхожу, к хозяину, Катя это дочка, а Валентина это супруга. Я говорю: а в чём проблема-то, почему вы так повышаете? Он говорит: да у неё глаза, проблема, ей на операцию надо. Я говорю: вот она последний раз повысила до 30 мне цену, чисто из-за того, что ей надо было на операцию. Но с другой стороны, если у меня бывало задержки на полмесяца или месяц, они: не проблема, нормально жили так. И в итоге получилось так, что я говорю: дядя Вить, у меня финансы кончаются. Я не могу оплачивать такую сумму, 30 тысяч – это очень дорого, рядом со МКАДом. Мне на дорогу там [надо], то-сё и я решил тогда: думаю, в общагу уеду.

Оставался я здесь в вагончике ночевать. Дядя Витя тоже переживал, говорил: давай, мы понизим. Но я не смог оплачивать, это моя вина уже, у меня не получалось тогда оплачивать. И вот тётя Валя – она умерла тогда, дядя Витя остался один. Видно, на операцию не хватило денег или что-то, и сдать они на ту сумму не смогли квартиру. Потому что там обычно сдавали 15, максимум 18 тысяч однушку. А она с меня 30 тогда требовала.

Но в итоге вот меня Серёга научил, и я каждый месяц отправлял деньги, на каждого ребёнка по двадцать тысяч. У меня сначала детям, потом на квартиру я откладывал, а потом уже на своё житьё-бытиё. И в 2008 году поехал, у меня права как раз закончились. Я вроде отсылаю, отсылаю каждый месяц деньги. Приезжаю в отдел права поменять, а мне говорят: дорогой, ты алименты не платишь! А у меня только за год с собой, у меня было восемь этих бумажек за восемь месяцев оплаченных. Вот, что детям я оплачивал, а остальное у меня лежало в съёмной квартире. И меня – раз, под белые ручки, сутки я отсидел, привезли в суд, за административное [нарушение]. Я судье показываю: у меня только за восемь месяцев, но у меня там все чеки лежат. А жена, оказывается, бывшая не знала, что я чеки собираю.