Чтение онлайн

– И ты за долг его убил, или что?

– Да, да. [Он отдавать] не хотел, он сказал: не дам, а он мог бы. И за картами все смотрели, все знали, что он мне должен. Там есть смотрящий за картами, специальный есть человек, который смотрит, кто как играет, кто кому. И проценты плотишь на общак – ну, сколько ты выиграешь, допустим. Ему отдаёшь – он на больничку или куда-то это посылает.

– А ты помнишь, какую сумму он тебе задолжал?

– Мало вообще, рублей семьсот, это было где-то в девяносто пятом году, примерно вот так. Меня осудили в девяносто восьмом, добавили, два года я сидел под крышей, ну пока там крутили это, вертели. Я в отказе был, ну и всё равно залепили так. Два года отсидел я, а один год я сидел один в камере. Я там Библию читал, Коран читал, всё читал. Просто бывает в голове с ума сходишь от одиночества, сидишь вот так ночью, не спишь – какой сон, на хуй? На прогулках только в одиночку и так год, потом перевели в общую уже, со всеми.

Тогда знаешь как было, если честно? Места мало, допустим, если человек двадцать в одной камере должно быть, а забивали человек семьдесят-восемьдесят. Прямо у дверей – лето было, у дверей вот лежишь раздетый, дышишь, не можешь дышать уже. По сменам, по три смены мы спали. Вот он два часа поспит, встал, пошёл, ты поспал, встал, пошёл…

Ну, драк не было, а разборки были. Кто за что сидит, кто откуда, кто чего, кто пожизненно. Обижен в одну сторону, есть красные, которые заходят с хаты, на ментов как бы работают. Они говорят: кто? И он ничего не говорит, но там малявка приходит, прислали малявку: кто пришёл, кто не пришёл, кто есть, кто нет – там сразу узнают. Малявка: пишут бумагу, посылают в каждую камеру, если кабура открыта, если не открыта – через окно. Через окно верёвку подтягиваешь, это конь называется.

Когда вычисляют, кто он, может быть, да – пизды получит. Там не такой беспредел, ну, может, раз выебут, скажут: знай своё место просто. Раз красный, надо было сразу сказать, если сразу сказал бы – все знают, кто он есть. А если не сказал, вычислят вот – получишь своё. В то время сначала очень плохо кормили, кусок хлеба, сечка на воде [показывает маленький кусок хлеба]. Потом уже добавили, вот такой кусок давали [показывает кусок размером побольше], потом уже начали рыбу давать.

Вот в последнее время, в две тысяче десятом последний раз я сидел: винегрет, рыба солёная – там, бля, на воле так не пожрёшь, как там жрёшь. Сейчас живут там вот так, вообще нормально кормят. А раньше: сколько можно эту сечку жрать на воде? Другой раз не идёшь в столовую даже. А потом обязаловка была, заставляли: хочешь есть, не хочешь есть – ты должен строиться и идти на столовую. Не хочешь – по хую! А сейчас нет, смотря где сидишь, смотря в какой зоне.

– У тебя, где ты сидел, какая зона была, какая считалась?

– Чёрная зона была.

– Воровская. Там строгий режим был или обычный?

– Сначала был усиленный, я сразу попал на усиленный. А потом уже, когда я раскрутился, убил этого – и в строгий режим. Я на полосатых не был, но я знаю об этом. [4] В усиленном это первая ходка: в усиленный могли попадать, допустим, убийства, тяжёлая статья, разбой или что-то – усиленный, не общий. А на строгую – уже повторно, если ты сделал, отсидел, вышел. Отсидел срок свой с усиленного, второй раз повторил чего-нибудь – всё, на строгую попал. [Прогулки] – час. А занятия какие: кто отжимается, кто в шахматы играет, кто в нарды: шахматы, нарды, домино. Кто-то проиграет – домой пишет и ему пересылают.

Хочешь я тебе правду скажу? В зоне друзей не бывает, в основном выживает там сильнейший. Если что-то у тебя есть, тебя будут уважать. Если у тебя есть баул большой или на воле есть кто-то, деньги. Ну не все, а девяносто процентов вот так. Нет, приятельские отношения – это одно, это совсем другое, понимаешь? Есть у тебя чай – заварили, попили, есть у тебя пара конфеток или сигареты – покурили. Ходим вместе, в нарды играем, вроде, общение нормальное. А если у тебя нет ничего – день, два и… Ну, я не про всех говорю, а в основном так.

Письма всегда писал, я каждую неделю письма получал. И за счёт этого я выжил, потому что я до этого ни разу не сидел. Первый раз сел, вот так пошёл, пошёл, пошёл, не выходя. Я не мог переживать, я отказывался от сына, от всех. Не хотел: они мучились там со мной. Ну, такой у меня характер, я говорю: не надо, забудьте меня, живите своей жизнью.

– И жена не захотела, всё равно тебя навещала. А ты боялся, когда на зону попал? Всё-таки неизвестная ситуация, новая.

– Если честно – нет, я не боялся. Потому что я когда на свободе жил, я со многими людьми, которые отсидевшие, даже с полосатыми людьми я был знакомый. Ну, соседи были, так, по городу общение было: я уже знал, что к чему, как мне быть. А бывает, заходит, вообще, он понятия не имеет, он в камеру заходит, в двери, молодой пацан, он не знает, чего делать даже. Даже „здрасьте“ не могут сказать. Ну, боится, да? Там сидят блатные себе, они: ну чё стоишь-то? Молчит, вообще ничего не может говорить. Проходи, ты кто, чего? Переговорили, чифернули, на койке посидит и интересуется, как там. Есть смотрящий хаты, он там: кто он, откуда, как, почему? Там место вот, ложись здесь – он здесь спит.

Очень много [делали поделок, сувениров]: и ножи, и нарды, и настольные игры. Что угодно, ширпотреб: идёт на общак и на хозяина, начальника зоны. Если ему не дашь, он кислород перекроет и не даст ничего делать. Ну представь себе, тысяча человек в зоне, допустим, пускают пятьдесят-шестьдесят человек, ширпотреб делать. На общак идёт и это уже на общаке решают, сколько туда отдать, чтобы дорогу дали, чтобы на волю можно. И наркотики, и водка… [Всё через начальство шло], конечно. А без этого никак. Или можно даже не обязательно через начальство, можно вот, кто-нибудь на воротах стоит, это ключники: бабла отдал, чего надо тебе – занесут. Да всё там – на воле столько нету наркотиков, на хуй, сколько там. Я этим не занимался, я слышал, я вообще не пил в зоне. Там брага была, самогон, но я не пил, правда не пил.

Я вышел, всё сверкает, всё переделали. Я вышел за ворота, землю поцеловал сначала. Хотя воздух одинаковый, что до ворот, что за воротами, всё равно, подышал: как бы другой воздух это, понимаешь? Хотя вот – ворота, один и тот же воздух. Поцеловал землю и пошёл… Это шок был. Я летал как бы, так себя чувствовал, я не знаю, как это объяснить, ощущение такое. Когда оттуда выходишь, ты зажатый, это как зайца в угол загоняют. А раз – отпускаешь, он уходит на свободу, бежит, он счастливый. Вот так же я себя чувствовал, когда домой ехал: сын ждёт, жена ждёт…

Пошёл сразу устроился на работу, каменщиком работал. Потом с женой я разругался, туда-сюда, нервы не выдерживали у меня, ревность началась. Столько лет сидел, ну, короче, такой дебил, хотя она ездила постоянно туда. Она сына забрала, уехала в Новороссийск и они там живут. Потом, конечно, помирились мы, созвонились. Теперь год я здесь, приехал работать снова и получилось – напился, и свой же друган меня обул. И телефон, и немного денег было, тыщи три, наверное. Ну, хватало мне, когда сюда приехал. И всё – сел на стакан, а сейчас хожу то там, то тут, как получится, на улице живу.

– А менты, они гоняют бездомных? И вообще как относятся, по-человечески или нет?

– Нет. Они нас никуда не пускают. Ни в метро, никуда.

– Ну там, на Курском вокзале, я заметил, я был на втором этаже, там зал ожидания и там сидят бездомные.

– Редко сидят, но, значит, они плотят. „Калибрам“, которые в чёрном ходят, плати им по сто пятьдесят рублей за вечер. [Охранникам], потом я заебался платить. Вот я могу с тобой поспорить сейчас: я подойду, а они меня сразу прогонят сейчас. Хотя я чистый, чего, моюсь, нормальный. Бесполезно, а кто платит – те находятся там. Они знаешь, чего говорят? Нас трое, нам – каждому по пятьдесят рублей, а если четыре – двести получается. И за каждый зал получается.

Гонят-то везде, а где несильно – на Казанском вокзале, можно там зайти, посидеть хотя бы денёк. А ночью тоже платили там, по пятьдесят рублей, зайти посидеть до утра. Ленинградский – тоже по пятьдесят, двенадцать часов. Заходишь, по пятьдесят рублей плотишь, охранник стоит. Ну а сейчас я не знаю, месяца три я уже не бывал там, я не знаю уже, я тут. Менты выгоняют сразу, отовсюду.

– Тебя когда-нибудь увозили? Я слышал от нескольких бездомных, что бросают в автобус и увозят за сто первый километр. Ты о таком слышал?