Чтение онлайн

– Да – так получается. Бывало так: если, допустим, ихнего побили, то они, бывало, всё равно, на хуй… И, бывало, у нас – так же. Мы видим, что его побьют и всё – началось это безобразие! Короче, толпа – ты прикинь, человек сто? Кто с чем – все стоят, кто с ремнём, кто бляхой. Вот так бывало, когда я служил, отвечаю тебе.

Я был в учебке, я учился там на механика-водителя. Ну, я был деревенский. Ну и по-русски понимал, до этого в Самаре я был. Немножко, у нас ещё учат по-русски, я знал и научился. Когда в учебку пришли, начали шить бельё, а я этого не знал – у меня всегда дома мамка или сестрёнка шьют, у нас так принято. Но всё-таки пришлось. Раза четыре у меня рвали погоны на хуй – [приходилось] по-новой шить. Ну деревенский дебил, да? А там дембеля – старшина давай меня гонять: туда-сюда, туда-сюда…

Потом была рядом стройка, там работали азербайджанцы, земляки. Там землячество было. Они увидели – у меня синяк, говорят: а чего случилось? Меня только вот, дней пять, наверное, нас привезли, я говорю: вот так и так. Они с лопатой все, там стройка – прямо заходят туда, где мы живём, в казарму. С каптёрки начали, там старшие есть дембеля, человек двадцать. Вот через десять дней они домой уйдут. А я сам пожалел, что сказал…

– Ты мне скажи, они почему тебе погоны срывали, за что?

– [Я им] неправильно зашивал, вот за это. Рвёт и снова давай, по-новой. Я заебался уже, да сколько раз можно? [Смеётся]. Там ночью лежали, дембеля заходят: ложимся направо, на хуй, и храпим! Клянусь богом, все: хр-р, хр-р! Легли направо на кровати двухярусной, все храпят, все молодые, только вот. „На левую сторону – храпим, сорок пять секунд!“ А там уже кто на кого бросится, кто не успевает одеться – снова. Так было у нас!

Снова обратно: ложитесь! Они так гуляют, как хотят, так и гуляют. Снова лежим, ты уже не спишь, ты просто ждёшь, что тебе скажут. Они ходят там, качки стоят, ну, дембеля. Опять: на правую сторону! Все храпят по-нормальному, чтобы слышно было, вся казарма. „Не то! На левую сторону!“ Да ёкэлэмэнэ!.. Рота, сорок пять секунд одеваться! Всё равно не то. Кто на кого бросается, не знают, где ботинки, где портянки… Я уже заранее научился: сразу портянки вот так наматывал, а ботинки – чтобы ногу сразу сунуть.

А хули, кто-нибудь остаётся, всё равно какой-нибудь бедолага останется там, не успел – снова пойдём строиться! Опять начинается – отжиматься прямо в казарме ночью. Но потом всё равно жалеют, ну сколько можно издеваться-то? Мы молодые, деревенские все, не знаем, не понимаем, а они отслужили уже. И часов до трёх, считай, что вот так. Они обкурились – и им всё, приколоться надо, а мы как дебилы. Целая рота, сто двадцать человек, прикинь? Молодые курсанты, а куда нам деваться-то?

Потом полгода прошло, отслужил, диплом дали мне как механику-водителю. И полтора года мне осталось, меня забрали в Хабаровск, там я был. Там Белогорск есть рядом, станция Возжаевка. И вспоминаю те дни – как со мной делали, земляки, дембеля и потом я сам начал делать. Две табуретки, три табуретки поставили, молодой идёт: ну-ка залез сюда! И прыгай! Шахматы-то ложим, ну как присягу принимаем. Сейчас я это вспоминаю: это как страшный сон. Так нельзя было, я сам начал так же. Третья табуретка стоит, залез туда. Шахматы есть – ложишь вот так вот, обычно шахматы и: прыгай на шахматы! Это прикол такой, это очень больно! Кто-то прыгает туда, а кто-то – нет. Ну, армейский прикол это ненормальный.

– Ну и что ты делал, если он не прыгал на шахматы?

– Ну что, берёшь и так его [показывает жестом, как бьёт его кулаком в лицо]. Ну беспредел – у кого силы больше, тот прав как бы. Всё было в моей жизни в армии. Я год отслужил, я как король ходил там. Я честно говорю: это неправильно я поступал. Это сейчас я только понимаю, а тогда мозгов не было, силы много было. И за мной много стояли, здоровые, всё как надо – спортзал всё постоянно. А сейчас я понимаю: зачем это так делали, я очень жалею об этом… Я так делал после того, как со мной делали.

Ну отслужил, хотел в Афган. Я рапорт написал, чтобы меня в Афган отправили, потом домой написал. А из дома написали: мать болеет, сестра болеет, надо домой ехать, а не в Афган ехать. Ну я отказался в общем от Афгана, поехал домой, устроился, трактористом там работал. [В Афгане] хотел просто воевать. Также я не знал, знал примерно, чего там творится. Просто мне хотелось, не знаю, наверное, это дурость была, или как-то.

А сейчас думаю: а любая дурная пуля, попала – и всё. Это тогда я не думал об этом, думал наоборот: я сам сделаю. То есть я другого сделаю, чем меня сделают. Ну, тогда я так думал, а сейчас наоборот: любая другая пуля попадёт в голову, всё – упал ты. Тогда я соперника не оценивал. Я только думал, я – герой, я могу только сделать много чего. Не думал, что соперник может в десять раз больше сделать, чем я. Просто он больше даже. Но мозгов не было, дурости много, а там думать-то нечем уже, только хочется себя показать. Так и не поехал, поехал на родину. Оттуда я приехал в Киров, с восемьдесят шестого года нормально жил, семья… А последний год вот – я на улице, при этом я всё лето здесь работал по закону в Москве.

Я обычно на стройке, братан, по строительству. Потом переехал, бригада ушла, я остался один. Ну, домой уехали, документы у меня, телефон, ноутбук украли. Всё стащили, утром проснулся – нет ничего. И пошёл, и на стакан сел и целый год так сейчас на улице. Ну, у меня сейчас много друзей здесь, но я предпочитаю лучше [быть] дома, на миллион процентов.

Собирался [документы восстановить], тут есть у меня знакомый, на втором этаже они собираются там. Я могу без докуметов даже если – стакан не отпускает. Один раз я сказал, знаешь, одному мужику, он меня спрашивал „чего с тобой, что-то случилось?“, мы разговорились. Я говорю: да я домой могу хоть сегодня на электричках добраться. Дай мне дня три-четыре, я дома буду, всё нормально. – А чего не едешь? Я говорю: стакан не отпускает. А он говорит: да ты возьми стакан-то с собой. [Смеётся]. Понимаешь? Я сам полчаса смеялся…

Вот видишь, как в жизни бывает: тот там поспишь, то тут, то поесть кто даст, кто пожалеет, кто украдёт. Или тебе где-нибудь украсть что-нибудь будет. Это правда, это уличная жизнь: или ты украдёшь у кого-нибудь, или кого-нибудь разведёшь. Так и живём: кто кого наебёт? У меня в Новороссийске живёт сын и два внука и бывшая жена. Я сидел пятнадцать лет, за всякое, короче, не имеет значения. Она ездила ко мне с Кирова, со Свердловска, и сына возила ко мне. Когда меня посадили, четыре года ему было. [А сейчас] двадцать семь уже и два внука. [Последний раз я его видел] в девяносто четвёртом году, а так по телефону говорил. Он сейчас в Новороссийске, они все свалили туда.

В данный момент никто не знает, где я. У меня племянник приезжал с Азербайджана за мной, у меня документы были, но загранпаспорта не было просто. Я хотел бы туда съездить, он показывал мне там по телефону, всё просит повидаться. Я бы много чего хотел, я бы хотел вернуться. Сыну, когда три года ему было, я квартиру получал, я каменщиком работал. Жил как нормальные люди, хватало на жизнь, как у каждого человека. Я зарабатываю, прихожу, поем, сяду на мотоцикл, поехал снова и часа три-четыре таскал. Ну нормально жил, хватало, дай бог.

А там тюрьма, туда-сюда, короче, всё разрушил. А она меня ждала, ездила ко мне, она не виновата, я сам. Я когда вышел в две тысячи четвёртом году, я начал хуёвничать, нервы – ну, столько лет сиди. Она не выдержала, сына забрала, уехала в Новороссийск. И я остался один, так и начал. Ездил после этого в Москву, работал нормально, а сейчас живу на улице. Чего будет, то будет, чего попадёт, то и сделаем. Если есть чего-то – украду, если нет – разведу. Если нет – значит, голодным буду сидеть или на холоде буду спать.

– Слушай, насчёт статьи можешь не говорить, если не хочешь. Но ты всё-таки долгое время провёл в тюрьме. Чего ты ждал и что оказалось на самом деле?

– Там очень жёстко.

С девяносто второго года в Свердловской области, не скажу, какой дом. Мне было двадцать шесть лет, тогда я трёхкомнатную квартиру получил и только машину купил я. И так, я чуть поездил – меня посадили за разбой. Ну, хочешь верь, хочешь нет – подвели тогда, по сто сорок шестой пошёл. А там на зоне одного зека убил я – ещё девять лет добавили сверху. Он в карты проигрался, долго не отдавал, ну, тогда понятия знаешь какие: да или нет. Там иначе уважения не будет.