Чтение онлайн

ЖАНРЫ

Колымские тетради

Шаламов Варлам Тихонович

Шрифт:

Утро стрелецкой казни [14]

В предсмертных новеньких рубахах В пасхальном пламени свечей Стрельцы готовы лечь на плаху И ожидают палачей. Они — мятежники — на дыбе Царю успели показать Невозмутимые улыбки И безмятежные глаза. Они здесь все — одной породы, Один другому друг и брат, Они здесь все чернобороды, У всех один небесный взгляд. Они затем с лицом нездешним И неожиданно тихи, Что на глазах полков потешных Им отпускаются грехи. Пускай намыливают петли, На камне точат топоры. В лицо им бьет последний ветер Земной нерадостной поры. Они с Никитой Пустосвятом Увидят райский вертоград. Они бывалые солдаты И не боятся умирать. Их жены, матери, невесты Бесслезно с ними до конца. Их место здесь — на Лобном месте, Как сыновьям, мужьям, отцам. Твердят слова любви и мести, Поют раскольничьи стихи. Они — замес того же теста, Закваска муки и тоски. Они, не мудрствуя лукаво, А защищая честь и дом, Свое отыскивают право Перед отечества судом. И эта русская телега Под скрип немазаных осей Доставит в рай еще до снега Груз этой муки, боли всей. В руках, тяжелых, как оглобли, Что к небу тянут напослед, С таких же мест, таких же лобных, Кровавый разливая свет. Несут к судейскому престолу Свою упрямую мольбу. Ответа требуют простого И не винят ни в чем судьбу. И несмываемым позором Окрасит царское крыльцо В национальные узоры Темнеющая кровь стрельцов.

14

Написано на Колыме, на ключе Дусканья, летом 1949 года.

Одно из первых записанных мной тогда стихотворений. Вместе с «Боярыней Морозовой», «Данте» — это поиски аналогии к историческим образам прошлого, выражение симпатий и антипатий на историческом материале и в то же время проверка на себе: годятся ли те герои для меня? Или для меня годятся только деревья, скалы, река?

Я получил диплом фельдшера, получил право лечить и, что еще более важно, получил право на одиночество. Я стал записывать стихи. Каждый грамотный человек держит в памяти большое количество стихотворений, чужих стихов самого разного тона. В зависимости от потребности, от состояния души, память поднимает в сознании то одну строфу, то другую. И дело ограничивается чтением наизусть знакомых отрывков, которые понадобились настроению. Пушкин ли это, Фет, Пастернак или Некрасов — это все равно. Если же чувство не находит отклика в чужих стихах, не находит выхода в чужих стихах — пишутся свои… Это — один из элементарных законов творчества.

«Утро стрелецкой казни» — одно из первых записанных мной тогда стихотворений. Я отправлял «Стрельцов» — и в письмах и включил его в «Первую колымскую тетрадь», «Синюю тетрадь», которая была вручена мной Пастернаку 13 ноября 1953 года в Лаврушинском переулке в Москве.

Есть развернутый вариант этого стихотворения (он есть в «Синей тетради»). Но для «Огнива» я давал первоначальный колымский текст. В «Огниво» это стихотворение не попало. Мне был предложен выбор: «Боярыня Морозова» или «Утро стрелецкой казни», и я остановился на «Боярыне Морозовой».

«Утро стрелецкой казни» вошло только в сборник «Дорота и судьба» в своем первоначальном варианте.

Боярыня Морозова [15]

Попрощаться с сонною Москвою Женщина выходит на крыльцо. Бердыши тюремного конвоя Отражают хмурое лицо. И широким знаменьем двуперстным Осеняет шапки и платки. Впереди — несчитанные версты, И снега — светлы и глубоки. Перед ней склоняются иконы, Люди — перед силой прямоты Неземной — земные бьют поклоны И рисуют в воздухе кресты. С той землей она не будет в мире, Первая из русских героинь, Знатная начетчица Псалтыри, Сторож исторических руин. Возвышаясь над толпой порабощенной, Далеко и сказочно видна, Непрощающей и непрощеной Покидает торжище она. Это — веку новому на диво Показала крепость старина, Чтобы верил даже юродивый В то, за что умрет она. Не любовь, а бешеная ярость Водит к правде Божию рабу. Ей гордиться — первой из боярынь Встретить арестантскую судьбу. Точно бич, раскольничье распятье В разъяренных стиснуто руках, И гремят последние проклятья С удаляющегося возка. Так вот и рождаются святые, Ненавидя жарче, чем любя, Ледяные волосы сухие Пальцами сухими теребя.

15

Стихотворение написано в 1950 году на Колыме, как и «Утро стрелецкой казни», попавшее в сборник «Дорога и судьба».

Кроме северных пейзажей, кроме многоцветного и многоформенного разнообразия камня, серебристых русских рек, багровых болот, внимание автора моей биографии обращается на русскую историю. В русской истории наибольшую твердость, наибольший героизм показали старообрядцы, раскольники. Вот о них-то и написана «Боярыня Морозова», о них-то и написано «Утро стрелецкой казни» и моя маленькая поэма «Аввакум в Пустозерске».

Входит в «Колымские тетради».

Рассказ о Данте [16]

Мальчишка промахнулся в цель, Ребячий мяч упал в купель. Резьба была хитра, тонка. Нетерпеливая рука В купель скользнула за мячом, Но ангел придавил плечом Ребенка руку. И рука Попала в ангельский капкан. И на ребячий плач и крик Толпа людей сбежалась вмиг. И каждый мальчика жалел, Но ссоры с Богом не хотел. Родная прибежала мать, Не смея даже зарыдать, Боясь святыню оскорбить, Навеки грешницею быть. Но Данте молча взял топор И расколол святой узор, Зажавший в мрамора тиски Тепло ребяческой руки. И за поступок этот он Был в святотатстве обвинен Решеньем папского суда Без колебанья и стыда… И призрак Данте до сих пор Еще с моих не сходит гор, Где жизнь — холодный мрамор слов, Хитро завязанных узлов.

16

Стихотворение написано в 1950 году. Входит в мои допотопные, до-тетрадные записи вместе с «Картографом», «Стлаником», «Боярыней Морозовой», «Стрельцами».

Попытка указать на какие-то необходимые для меня исторические и поэтические аналогии.

Описывает истинное происшествие биографии Данте.

Скоро мне при свете свечки

Скоро мне при свете свечки В полуденной тьме Греть твои слова у печки. Иней на письме. Онемело от мороза Бедное письмо. Тают буквы, точат слезы И зовут домой.

Верю [17]

Сотый раз иду на почту За твоим письмом. Мне теперь не спится ночью, Не живется днем. Верю, верю всем приметам, Снам и паукам. Верю лыжам, верю летом Узким челнокам. Верю в рев автомобилей, Бурных дизелей, В голубей почтовых крылья, В мачты кораблей. Верю в трубы пароходов, Верю в поезда. Даже в летную погоду Верю иногда. Верю я в оленьи нарты, В путевой компас У заиндевевшей карты В безысходный час. В ямщиков лихих кибиток, В ездовых собак… Хладнокровию улиток, Лени черепах… Верю щучьему веленью, Стынущей крови… Верю своему терпенью И твоей любви.

17

Написано в 1952 году в Барагоне, близ Оймяконского аэропорта и почтового отделения Том-тор Об этом времени мной написано еще одно большое стихотворение «Почта Том гора» — «парное» стихотворение к «Сотому разу».

Затлеют щеки, вспыхнут руки

Затлеют щеки, вспыхнут руки, Что сохраняют много лет Прикосновения разлуки Неизгладимый, тяжкий след. Их жгучей болью помнит кожа, Как ни продублена зимой. Они с клеймом, пожалуй, схожи, С моим невидимым клеймом, Что на себе всю жизнь ношу я И только небу покажу. Я по ночам его рисую, По коже пальцем обвожу. Мое лицо ты тронешь снова, Ведь я когда-нибудь вернусь, И в память нового былого От старой боли исцелюсь.

Скоро в серое море

Скоро в серое море Ворвется зима, И окутает горы Лиловая тьма. Скоро писем не будет. И моя ли вина, Что я верил, как люди, Что бывает весна.

Четвертый час утра. Он — твой восьмой

Четвертый час утра. Он — твой восьмой, Вечерний час. И день, твой — день вчерашний. И ночь, тебя пугающая тьмой, Придет сюда отцветшей и нестрашной. Она в дороге превратится в день, В почти что день. Веленьем белой ночи Деревья наши потеряют тень. И все так странно, временно, непрочно… Она ясна мне, северная ночь, Она безукоризненно прозрачна. Она могла бы и тебе помочь, Тогда б у вас не красили иначе. На вашей долготе и широте Она темна и вовсе не бессонна. Она чужда моей ночной мечте Другого цвета и другого тона.

Февраль — это месяц туманов

Февраль — это месяц туманов На северной нашей Земле, Оптических горьких обманов В морозной блистающей мгле. Я женской фигурою каждой, Как встречей чудесной, смущен. И точно арктической жаждой Мой рот лихорадкой сожжен. Не ты ли сошла с самолета, Дороги ко мне не нашла. Стоишь, ошалев от полета, Еще не почувствовав зла. Не ты ли, простершая руки Над снегом, над искристым льдом, Ведешь привиденье разлуки В заснеженный маленький дом.

Скрипач

Скрипач играет на углу А снег метет, И ветер завивает мглу И кружево плетет. Но в этот искрящийся плащ Со своего плеча Мороз, наверно, для тепла Укутал скрипача. Все гуще снег, визгливей плач, Тревожней вой… В него вплетает и скрипач Дрожащий голос свой. И звука гибкая волна Такой тоски полна, Что нам одна она слышна, Скрипичная струна…

Не откроем песне двери

Не откроем песне двери, Песня нынче не нужна. Мы не песней горе мерим И хмелеем без вина. Камнем мне на сердце ляжет Гул тяжелый хоровой. Песни русская протяжность, Всхлипы, аханье и вой…

Мы несчастье и счастье

Мы несчастье и счастье Различаем с трудом. Мы бредем по ненастью, Ищем сказочный дом, Где бы ветры не дули, Где бы крыша была, Где бы жили июли И где б не было зла. Этим сказочным домом Бредит каждый, и вот Он находит хоромы Ив хоромы идет. Но усталые взоры Не заметят впотьмах — Это иней узоры Налепил на дверях. Невеселая келья Холодна и темна. Здесь его новоселье Без огня, без вина. Но, согрев своим телом Ледяную кровать, Он решает несмело Все же здесь ночевать. И опять на дорогу Он выходит с утра И помолится Богу, Как молился вчера…

Мы спорим обо всем на свете 

Мы спорим обо всем на свете Затем, что мы — отцы и дети, И, ошалев в семнадцать лет, В угрозы улицы поверив, К виску подносим пистолет Иль хлопаем на память дверью. Но, испугавшись новизны, В которой чуем неудачу, Мы видим дедушкины сны, Отцовскими слезами плачем.

Мне что ни ночь — то море бреда

Мне что ни ночь — то море бреда. Без лампы, в полной темноте Мне чудится, что я все еду Навстречу узнанной мечте. И мне мерещится — все реки, Как в океан, втекают в дверь, Чтоб сжалось сердце человека Всей невозвратностью потерь. Как будто прорвана плотина, Вода становится мутней, Всплывают водоросли, тина, Обломки старых кораблей. И мира некая изнанка, Его задворок грязь и муть Ко мне вернется спозаранку, И ни минуты не уснуть. Но расступившиеся волны Дорогу открывают мне. Спасения блаженством полный, Живым шагаю в тишине. Не гидравлическим насосом От затопленья я спасен. Мне Моисей дорожный посох Бросает в океанский сон.
Поделиться с друзьями: