Чтение онлайн

– О помощи пришел попросить. Дело деликатное.

– Ну? – как Бугров прямо.

Машу рукой, подхожу ближе, понижаю голос:

– Да с Танькой у нас… непонятки. Надо кое-что прояснить. Вы же, Демьян Фокич, позавчера тоже дежурили? Не в службу, а в дружбу: подскажите, Маратыч или Лукич тем вечером покидали корпус? Это лично между нами будет, слово даю!

Охранник шевелит кустистыми бровями:

– Ох, Танька ваша… Обоих их не было, Макар, понял? Оба шлындали где-то. А уж который из них ходок – разбирайся сам. Я в ваши амурные дела не лезу.

– Понятненько… Спасибо, Демьян Фокич.

Танюха, она же Таня-Ваня, она же Татьяна Ивановна, из вольных – воспитательница из корпуса Веди – пару месяцев после того, как я появился в колонии, держала меня в плотной осаде. Осада была по всем правилам военного искусства: сначала разведка боем – невинные улыбки и случайные касания, потом артподготовка – пирожки и пироги, и наконец лобовая атака – явным образом вознамерилась окольцевать, как дятла. Было не очень ловко, потому как выпечка у Танюхи обалденная (тьфу ты!), я умудрился даже набрать лишних четверть пуда. Но в остальном соблюдал воздержанность – не те сейчас времена, чтобы романы крутить, – и к зиме Таня-Ваня переключилась на более перспективные кандидатуры. Впрочем, мы с ней остались друзьями – и пирожками я периодически был одариваем. По-прежнему. Как сегодня. А еще Танюха в обход официальной процедуры таскала наружу и отправляла мои письма Коле Пожарскому – а мне приносила его ответные, спрятанные под подкладкой сумки. Золотой человек, короче!

– Гхм. Да. Послушайте, Демьян Фомич. А пустите меня к Ведьмам сбегать? Я вот, Татьяне тарелку обратно отдам. И полотенце. По дружбе, Демьян Фомич! Как я вам тогда аномальную рыбку помог отобрать, а?

– Что за счеты, Макар, – бормочет охранник, откладывая кроссворд. – Я тебя и так пропущу! Только помни – пятнадцать минут, не больше.

Демьян – заядлый рыбак. Иногда забирается ловить рыбу в Хтонь. А потом мучается: опасный улов от безопасного отделить непросто – нужен маг или хотя бы тот, кто разбирается. Выкидывать рыбу жалко – некоторые экземпляры по килограмму весят, а уху никто есть не хочет – боятся. Никому не хочется поутру проснуться с дополнительными глазами или ушами, да еще и в неудобном каком-нибудь месте.

– Проходи, только быстро. Кстати, уж мог бы оставить мне пирожок! Я-то всю камеру вашу ухой угощал! Три кастрюли сварил!

– Гхм. Спасибо, Демьян Фомич! В следующий раз обязательно.

Проскальзываю наружу, но у самой двери оборачиваюсь, задаю последний вопрос:

– Ну а Шурик? Был он позавчера вечером в камере?

– Тю! Этот-то куда денется, лежебок…

Танюха загнала девок спать и теперь орет им в глубину спальни, стоя в проеме. Голос у нее, когда надо, как у сержанта на плацу:

– Ты еще потрынди мне, Разломова! Слышь, что говорю? Я тебя на стрижку завтра загоню, поняла? Космы твои рыжие нахер срежем – лысая у меня будешь ходить! Под машинку! Поняла? Если пасть не завалишь и спать не ляжешь!..

Увидев меня, тут же преображается – как по волшебству. Расцветает, щебечет, поправляет прическу:

– Ах, Макар! Макар! Какими судьбами в такой поздний час? Ну что, как пирожки в этот раз? Тесто не пересолила? – и глазом стреляет так, что мушкетеры бы позавидовали.

– Обалденные, – твердо говорю я. – Как всегда. Танечка, надо поговорить.

– Ну что ты меня пугаешь! Такой взгляд суровый… Будто я что-то натворила!

– Пошли на улицу выйдем. На свежий воздух.

– Может, в дежурку? Там чай у меня горячий, печенье есть домашнее…

– Лучше на улицу.

Танюха, вздохнув так тяжело, будто я ей каторгу предложил, тащится за мной на мороз, нервно мотая в руке полотенце. Накидывает бушлат, но не застегивает – кокетничает даже сейчас. Да с ней-то что случилось?.. Обычно она веселая, как птичка.

И едва мы выходим на крыльцо, из тьмы вырастает стремительная, огромная тень – горбатый угрожающий силуэт.

Я чуть магией с перепугу не треснул, но это… Солтык! За мной выскочил.

Танюха кокетливо ойкает, прижимает руку к груди, а Маратыч, глядя куда-то под крыльцо, торопливо скрипит:

– Макар! Ну ты должен меня понять, как коллега коллегу. То есть, я хотел сказать, как мужчина – мужчину! Короче… Лукич-то Танюшу, конечно, несколько раз приглашал на свидания, но это же ничего не значит! Так, знаки внимания! А у меня-то намерения самые серьезные! Хотя мы с Татьяной пока что не афишируем наши отношения… В смысле, я хотел сказать – начинаем афишировать прямо сейчас!

Гляжу на Татьяну Ивановну – та судорожно накручивает полотенце на кулак, точно сейчас вдарит кому-то.

Кашляю со значением.

– А. Вот как. Ну что же. Поздравляю с началом… афиширования. Коллега, я у вас на секунду похищу предмет ваших серьезных намерений. Татьяна Ивановна, отойдемте? Буквально два слова.

Волоку ее под соседний фонарь. Маратыч мечется у крыльца, точно дикий зверь в клетке – три шага туда, три обратно.

Танюха бормочет, комкая полотенце:

– Макар, ты меня пойми правильно… Я женщина не железная! Солтык – он страшный, конечно, но интеллигентный. Стихи читает… иногда. И такой… крупный! Внушительный! А кхазад – он…

– Да мне всё равно, – прерываю я, даже чересчур грубовато, но время поджимает. – Таня! Ты мне только одно скажи. Честно скажи. Выходит, позавчера вечером, когда Батурин инициировался, Солтык…

– Со мной был, – кивает наша тюремная фам фаталь, и даже в темноте видно, как она покраснела. – Мы… говорили. О литературе. И о жизни.

– А Лукич?

– Ты за кого меня принимаешь, Макар?!!

– Всё-всё-всё, Танечка! На всякий случай спросил. Для полноты картины.

Значит, кхазад соврал. Его ни на встрече попечителя не было… ни тут.

И в этот момент от фонаря доносится вскрик – пронзительный, злобный:

– Уже тут, значит, трешься, ска?!

Оборачиваемся – картина маслом.

Напротив Маратыча, со встопорщенной бородой, сверкая глазами – и живым, и протезом – стоит Лукич. Точно два дуэлянта! И снежок еще так красиво падает, крупными хлопьями, подсвеченными фонарем… М-да. Только секундантов не хватает.

Выходит, Демьян выпустил и кхазада! Ну а что, мы ведь ему всей камерой помогали рыбу сортировать… И уху ели, хоть и с опаской…

Танюха спешит к этой парочке, расталкивая их в стороны.

– О-ой! Мальчики, не надо! Карлуша-а!

Карлуша – это Лукич.

Кхазад левой, живой рукой хватает Татьяну, притягивает к себе, обнимает за талию. А та и не сопротивляется особо!

Металлическим перстом Лукич тычет в сторону соперника:

– Макар! Он брешет! Нагло брешет!

– Насчет чего брешет? – интересуюсь я, хотя догадываюсь.

– Брешет, что в бойлерной был позавчера вечером! Знаешь, почему я это знаю?