Чтение онлайн

* * *

– Ну теперь, короче, точно все, – в пятый, наверное, раз повторяет Тихон. – Выдохся след. Мы и досюда-то дошли только потому, что он очень резкий был изначально, объект весь, ска, пропитался этими химикалиями. Для чего они вообще, для фотоаппарата какого-то древнего?

– Похоже, это не те реагенты, какие используются в фотографии, – сообщает Немцов. – Скорее, что-то медицинское. Сходу не могу сказать точнее.

Рявкаю:

– Нашли время выяснять! Тихон, соберись. Мы уже далеко зашли, битый час бродим по этим туннелям.

– Ну что я могу сделать, Строгач? Нету больше следа, голяк полный. Где-то здесь… наверное.

– И очень даже есть след, – неожиданно вступает обычно немногословный Гундрук. – Запах. Вы, ска, не чуете? Хах, люди!

– Ты что, умеешь брать след? – обижается Тихон.

– Да ну какой след-на, – Гундрук дружелюбно хлопает следопыта по плечу, и тот едва остается на ногах. – Тут рядом уже… Идем. Только… не этой химозой пахнет. То есть ей тоже, но больше…

– Чем? – Не выдерживаю.

Гундрук вместо ответа ухмыляется и проводит ладонью в районе шеи, потом философски поясняет:

– Давно уже, ять… Все там будем, ска.

Логично, черт возьми. Глупо было бы ожидать, что через почти полгода в аномальном подземелье Беня окажется живым, здоровым и пригласит нас выпить чаю с ватрушками.

Дальше нас ведет не магическое чутье Тихона, а природное уручье. Я, впрочем, никакого запаха распознать не могу, а вот Степка морщится и передергивает плечами.

– Здесь, – изрекает наконец Гундрук. – Внизу-на. Смотрите, сами не сверзитесь.

В коротком ответвлении туннеля – квадратный проем в полу, что-то вроде колодца. Осторожно подхожу к краю и направляю луч фонаря вниз. То, что я вижу, с первого взгляда больше похоже на кучку тряпья, чем на человеческое тело.

Немцов, однако, оказывается внимательнее меня:

– Похоже, бедренная кость сломана. Поэтому он и не смог выбраться. Умер, скорее всего, от обезвоживания.

Возникшую было жалость к обреченному на мучительную смерть воспитателю мгновенно вытесняет понимание, что он промышлял продажей подростков в рабство. По мощам, как говорится, и елей.

Немцов уже стягивает куртку. Следую его примеру и нукаю остальным. Пять связанных за рукава курток образуют довольно уродливую, но относительно прочную лестницу. Все, не сговариваясь, поворачиваются к субтильному Степке. Нет, можно, конечно, поднять всё наверх магией воздуха, подобно тому, как мы с Гнедичем отключенный лифт гоняли… Но то, что лежит внизу, попросту разлетится. А уж вонища поднимется…

– А чего сразу я-то?! – взвивается гоблин.

– Давай, не ссы, – подбадриваю его я. – Помнишь, какая на нас в прошлый раз кракозябра выползла? Хочешь ее сестренку тут дождаться?

Степка сникает и признается:

– Я мертвяков боюсь-на.

Пятнадцать человек на сундук мертвеца… ну то есть пять не-только-человек. Пожалуй, от глотка рома я бы сейчас не отказался. Держу морду кирпичом, но ситуация жутковатая, не до йо-хо-хо.

– А чего мертвяков бояться, – добродушно гудит Гундрук. – Нас надо бояться, живых-на!

Пока ноющий Ступка спускается на дно колодца, меня одолевают воспоминания о книге, прочитанной в другой жизни – одно из тех, на которые покушается коварный Чугай. Вот оно, анизотропное шоссе и скелет фашиста, прикованный к пулемету. Что я, собственно, рассчитываю найти?

– Чего искать? – уныло спрашивает снизу Степка.

– Вынимай все, что у него при себе было!

– Зассышь – там тебя и оставим-на, – жизнерадостно гогочет Гундрук. – Составишь этому деятелю компанию врот. А то ему так скучно, так одиноко!

Под немудрящий орочий юмор Степка обшаривает тело и орет:

– Нашел! Тут книжка у него записная!

Чуть не подпрыгиваю от радости и хватаюсь за нашу импровизированную веревку, чтобы тянуть Степку наверх, но Немцов останавливает меня:

– Не спеши, Степан. Внимательно осмотри карманы, включая внутренние…

Четверть часа спустя забираю у мелко дрожащего гоблина маленькую записную книжку в черном кожаном переплете. На корешке – кармашек для карандаша, закрепленного веревочкой. На обрезе – выемки, в которые впечатаны буквы от А до Y. На Земле такими книжками уже почти не пользуются – я у бабушки своей что-то похожее видел в последний раз. Но на Тверди, по крайней мере в Васюганье с его перебоями в электроснабжении, они в ходу: бумага не потеряет сеть и не разрядится в самый неподходящий момент.

Другие находки куда менее интересны – складной нож, разряженный фонарь, горсть монет, пара ключей. Но книжка… Может, в ней мы и обнаружим тот самый компромат, который нам жизненно необходим.

Подавляю желание немедленно приступить к чтению – не стоит без необходимости задерживаться в аномалии, да и наверху уже скоро объявят подъем. Прячу добычу в карман и командую возвращение.

Мы с Немцовым снова сидим в дежурке и вглядываемся в страницы записной книжки работорговца Бени. Бумага припухла от сырости, буквы расплылись и выцвели, почерк корявый – но что-то с грехом пополам разобрать можно. Воспитанники предоставлены сами себе, Макар Ильич даже отменил все свои уроки на сегодня – кажется, впервые.

Покойник алфавитным каталогом пренебрегал, группировал контакты по своей системе. Например, целый разворот отведен записям вроде «Sveta, 50 d/ch 200 d/n, b/an», которые я предпочел до конца не расшифровывать. Другие контакты вполне обычные, могут найтись у любого – шиномонтаж, ресторан, даже парикмахер – который тут, впрочем, идет под буквой Т – «tsiriulnik». Но много просто имен, кличек и непонятных сокращений. Вероятно, все это может оказаться полезно следствию, но прямо сейчас мы из этого ничего не извлечем.

Однако есть и другие и записи – сделанные на случайных страницах, поверх более старых и ровных. Почерк – адские каракули, текст сбивчивый, но явно самое интересное для нас – здесь. Я бы эти каляки-маляки даже ради спасения собственной жизни не разобрал – хотя, кажется, слово «даже» здесь лишнее. Но Немцов с усмешкой сообщил, что работа в академической среде приучила его и не к таким палимпсестам. Так что интеллектуальный труд он берет на себя, а я вроде как обеспечиваю охрану.

На расшифровку и сведение отрывков уходит около часа – Немцов выписывает результат на отдельный лист, потом читает вслух, по педагогической привычке пропуская или сглаживая особо острые выражения: