Чтение онлайн

Поскольку все инославные и иноверные конфессии имели национальную основу, степень привилегированности того или иного вероучения определялась политическим значением национальной группы, которая его исповедовала. В управление инославными и иноверными исповеданиями российское законодательство, как и в случае с православным исповеданием, внесло ряд элементов государственной церковности. Управление делами инославных и иноверных исповеданий было сосредоточено в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел. Деятельность терпимых вероисповеданий регламентировалась посредством издаваемых им нормативно-правовых актов – уставов. Перед этим ведомством ставилась задача следовать принципу «полной терпимости» в той мере, в какой она «может согласовываться с интересами государственного порядка» 34 .

Религиозным организациям всех типов одинаково запрещался прозелитизм как в православной, так и во всякой другой религиозной среде. Свободный выход из религиозной общины рассматривался дореволюционным законодательством России как преступное деяние, предусмотренное ст.ст. 185, 188 «Уложения о наказаниях», ст.ст. 38, 57 «Устава о предупреждении и пресечении преступлений». Позиция эта, безусловно, несовместимая с современными гуманистическими представлениями о свободе совести, определялась древней потребностью обеспечения и защиты общественной интеграции.

Итак, по разной степени правового регулирования в законе обнаруживается и разная степень защиты различных религий и разных нехристианских исповеданий. Такая тенденция охранения религий, и особенно чрезмерной защиты православной, обнаруживается первоначально в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.

Прямой смысл норм права Устава о предупреждении и пресечении преступлений (ст.ст. 48–72) 35 состоит в том, что законодательство, различая ереси и расколы по степени их вреда, устанавливает на этом основании уголовную ответственность сектантов, которые с этой точки зрения могут быть распределены по трем разрядам:

секты, повреждающие веру, но менее вредные в гражданском отношении (ст. 196 Уложения о наказаниях);

секты, особенно вредные как в отношении веры, так и в гражданском отношении (ст. 197 Уложения о наказаниях);

секты, соединенные со свирепым изуверством и посягательством на жизнь (ст. 196 Уложения о наказаниях) 36 .

В структуре законодательства в нормах права назначается уголовная ответственность верующих как за совершение отступления от православной церкви в другую веру, так и за переход в раскольники. Нормативная регламентация отступления от веры, обладая разнообразием, имеет в составе нормы права, согласно которым все другие иноверцы не могут нарушать веру и совращать в нехристианское вероисповедание. Только «одна господствующая церковь имеет право в пределах государства убеждать принадлежащих к ней подданных к принятию ее учения о праве» 37 .

Закон преследовал совратителей и пропагандистов к более или менее строгому исправительному наказанию. Так, например, если при совращении христианина в нехристианство закон назначает наказание – заключение в исправительном доме на срок не свыше трех лет или заключение в крепости, то за совращение православного в инославие – заключение в крепости на срок не свыше трех лет. За такое же совращение с насилием – ссылка на поселение (ст. 197 Уложения о наказании).

Иными словами, на основании ст. 196 подлежало наказанию только распространение, т.е. совершившийся факт обращения из православной веры в раскол, тогда как ст. 197 наказывала не только распространение, но и совращение, т.е. покушение обратить кого-либо в ересь, признаваемую особенно вредной, даже если покушение это не имело никаких последствий 38 .

Статья 206 Уложения о наказании запрещала распространение виновными существующих уже между отпадшими от церкви православной и расколов, а также заведение каких-либо повреждающих веру сект, а ст. 198 Уложения о наказании – воспитание детей своих и крещение детей других иностранных христианских вероисповеданий по правилам православной церкви 39 .

В конце XIX в. в России медленно и непросто рождалось гражданское общество, которое немыслимо без гражданских свобод по отношению к верующему меньшинству. Постепенно происходило расширение круга терпимых религий, в их число включаются старообрядцы, положение которых медленно начинает меняться в лучшую сторону. В 1864 г. высочайше одобрены положения Особого комитета о различных «облегчительных мерах» по отношению к старообрядцам. В 1874 г. было разрешено и старообрядцам делать в своих религиозных организациях метрические записи браков, рождений и смертей. В 1883 г. принят закон, значительно расширивший права старообрядцев (свое развитие этот законодательный акт получил в «Положении Комитета Министров» от 4 июля 1894 г.). Положение же «нетерпимых» конфессий, например штундо-баптистов, оставалось попрежнему тяжелым. Господствовали административные методы в решении вероисповедных вопросов на местах.

В обществе постепенно вызревали идеи о необходимости реформ внутри самой православной церкви, связанных с возрождением древних традиций (соборности, общественной роли прихода) и освобождением из-под государственной опеки; а также широко начинали обсуждаться проблемы веротерпимости и свободы совести (не только в церковных или государственных кругах), происходил рост атеистических настроений и богоискательства.

Проблемы веротерпимости и свободы совести на рубеже XIX–XX вв. в российском обществе трактовались неоднозначно, все зависело от конфессионально-политических предпочтений государственных деятелей, исследователей, публицистов. Авторами православно-охранительной ориентации эти вопросы рассматривалась исключительно как относящиеся к инославным исповеданиям, при этом применительно к старообрядцам и сектантам этих проблем как бы не существовало. Вот что писал К.П. Победоносцев от имени государя Александра III на имя президента Евангелического союза христиан Швейцарии Эдуарда Навилля: «Нигде в Европе инославные и даже нехристианские исповедания не пользуются столь широкою свободою, как посреди русского народа. Увы, в Европе не хотят признать этой истины. Почему? Потому единственно, что там к понятию о свободе исповедания примешалось безусловное право пропаганды его. В законах, ограждающих господствующее в России исповедание и устраняющих посягательства на спокойствие его, Европа видит ограничение свобод для других исповеданий, даже преследования их» 40 .

Та же мысль звучит и в работах Д. Цветаева, ординарного профессора Императорского Варшавского университета, доказывавшего, что иноверцы на Руси всегда пользовались свободой совести: «Что бы ни говорили по адресу России, как бы ни кичился Запад своей культурой и религиозной свободой, но именно России первой принадлежит честь наиболее удовлетворительно решить вопрос установки дел об иноверии» 41 .

Становление правового государства и обеспечение прав граждан с неизбежностью ставили перед государством проблему перехода от традиционной имперской политики веротерпимости к реализации в российском законодательстве принципов свободы совести. Представление о государстве и обществе как отдельных, взаимодействующих между собой сферах человеческой жизнедеятельности порождало дискуссии об их соотношении, в том числе об автономии религиозных организаций в сфере управления. Подобная постановка проблемы была актуальной не только для многочисленных этноконфессиональных групп населения империи, не принадлежавших к «господствующему» православному исповеданию, но в первую очередь и для Русской православной церкви. На рубеже XIX–XX вв. в российском обществе выявилось две точки зрения по вопросу о религиозных свободах в России и вероисповедной политики правительства. Представители первой – официальной – отрицали наличие каких-либо стеснений в вопросах веры и необходимость реформирования вероисповедного законодательства. Защищавшие ее правительство и иерархия Русской православной церкви отстаивали традиционную точку зрения на государственно-конфессиональные отношения, стержнем которых была тесная связь государства и православной церкви, особое привилегированное положение последней.

Сторонники же второй точки зрения указывали на наличие существенного неравенства в положении различных вероисповеданий и ограничений прав подданных по вероисповедному признаку; выступали за реформирование российского законодательства о культах в соответствии с требованиями нового времени. Эту позицию разделяли представители либеральной интеллигенции, «терпимых» и «гонимых» религий, социал-демократического движения 42 .

Первоначально дискуссия об отношениях государства и церкви стала предметом оживленных дискуссий в научной среде. Так, в 1880–1890-е гг. произошла острая полемика по поводу роли государственной власти в церковном законодательстве, которая развернулась между авторитетными специалистами в области церковного права – профессором Московского университета Н.С. Суворовым и профессором Казанской духовной академии И.С. Бердниковым. Н.С. Суворов признавал за государством право издавать законы, определяющие церковную жизнь и деятельность ее членов. И.С. Бердников, напротив, отстаивал невмешательство государственной власти в эти вопросы, трактуемые им как ее внутренние дела. Он указывал, что государство имеет право диктовать условия церкви, только если это касается «внешних отношений Церкви к государству и обществу, именно государственного положения Церкви, монастырей, гражданских прав и имущества клира» 43 .

Анализируя установленные в российском законодательстве прерогативы императора как обладателя высшей церковной власти, дореволюционные правоведы справедливо отмечали, что эти прерогативы не были каноническими, а были следствием привнесенного в церковь извне понимания задач государства и его правомочий по отношению к церкви. В этом им виделось одно из главных противоречий государственно-церковных отношений в Российской империи 44 . Л.А. Тихомиров в изданной им в 1903 г. книге указывал на неканоничность института обер-прокуратуры 45 .