Чтение онлайн

Когда горничная пришла сообщить, что ужин подан, Эвелина вздрогнула. Идти за общий стол, под прицельные взгляды Доминика и, что ещё хуже, под оценивающие, язвительные взоры Себастьяна, казалось пыткой. Но отказ вызвал бы ещё больше вопросов. Она надела маску спокойствия — ту самую, которой так мастерски владел её муж, — и спустилась вниз.

Малый зал, освещённый свечами, казался на этот раз не уютным, а театральным, декорацией для разыгрываемой драмы. Герцог уже сидел во главе стола, его профиль в свете пламени был высечен из мрамора — бесстрастный, холодный, нечитаемый. Эвелина заняла своё место напротив. Между ними лежало не просто пространство стола, а целая пропасть молчаливого осуждения и невысказанной тревоги.

И, конечно, пропасть эту с лёгкостью факира перешагнул лорд Себастьян. Он влетел в зал с обычной для него небрежной грацией, уже слегка подвыпивший (вино он, видимо, начал дегустировать ещё в своих покоях), и с ходу нарушил тягостную тишину.

— А-а, семейный круг! Как трогательно! — воскликнул он, занимая место. — И какая, я чувствую, у нас сегодня… насыщенная атмосфера. Пахнет порохом и святой праведностью. Или мне это только кажется?

Его взгляд, полный живого, ненасытного любопытства, скользнул с каменного лица брата на напряжённое лицо Эвелины. Он, конечно, уже всё знал. В замке, где слуги были главными поставщиками новостей, такая история не могла остаться тайной. И Себастьяну, видимо, уже успели нашептать самые сочные детали.

Ужин начался в гробовой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Даже слуги двигались на цыпочках, чувствуя грозовое напряжение. Себастьян первое время выдерживал паузу, наслаждаясь спектаклем, который разыгрывался без слов. Но его натура не терпела вакуума.

Когда подали основное блюдо, он поднял свой бокал с красным вином, играя светом в хрустале.

— Знаете, — начал он с лёгкой, раздумчивой интонацией, — я всегда восхищался силой характера. Особенно когда она проявляется в самых… неожиданных местах. — Он сделал паузу, глядя прямо на Эвелину. — Возьмите, к примеру, тонкие намёки, искусно брошенные в нужное ухо. Или тихую, но неумолимую волю, способную повернуть вспять целые деловые потоки. Это настоящее искусство. Гораздо более утончённое, чем грубая мужская сила.

Он отхлебнул вина, его глаза весело блестели.

— Поэтому я предлагаю тост, — провозгласил он, поднимая бокал выше. — За женщин! За тех из них, кто предпочитает править миром не с трона, а… из-за угла. Кто орудует не мечом, а пером. Кто побеждает не в открытом бою, а тихой, блестящей интригой. За их ум, их хитрость и их… невероятную дерзость, которая заставляет нас, мужчин, лишь разводить руками в восхищённом недоумении!

Тост висел в воздухе, ядовитый, двусмысленный и совершенно прозрачный. Он славил именно то, за что герцог только что яростно осуждал Эвелину. Он выставлял её тайное вмешательство не как ошибку, а как триумф, как предмет для восхищения. Это был мастерский удар, направленный на то, чтобы ещё сильнее расколоть и без того треснувшие отношения между супругами.

Эвелина почувствовала, как кровь отливает от её лица. Она не подняла бокал. Она смотрела на свою тарелку, чувствуя, как жгучий взгляд мужа прожигает её кожу.

Реакция Доминика была красноречивее любой тирады. Он не шелохнулся. Не поднял глаз. Он медленно, с убийственной сосредоточенностью, разрезал кусок мяса на своей тарелке. Но атмосфера вокруг него сгустилась, стала ледяной и тяжёлой, как перед ударом молнии. Его молчание было громче крика. Оно было наполнено таким презрением и холодной яростью, что даже Себастьян на мгновение смолк, оценивая эффект.

— Что, брат? — наконец нарушил тишину Себастьян, сияя от удовольствия. — Не поддерживаешь тост? А по-моему, это повод для семейной гордости. В нашем доме появилась своя… политик. Жаль только, — он притворно вздохнул, — что сфера влияния пока ограничивается овечьими пастбищами. Но кто знает, куда заведёт такая доблесть в будущем?

Это был уже прямой подстрекательский выпад. Он намекал, что «дерзость» Эвелины может быть направлена и против самого герцога, что она — непредсказуемая сила, которую Доминик не контролирует.

Герцог наконец поднял глаза. Он посмотрел не на брата, а на Эвелину. Его взгляд был пустым и бездонным, как прорубь в зимнем озере. В нём не было уже гнева из кабинета. Было нечто худшее: полное, окончательное отчуждение. Он видел в ней не союзника, не даже ошибшуюся жену. Он видел источник угрозы, которую он не смог вовремя обезвредить. И которую теперь при свете свечей и под аккомпанемент ядовитых тостов выставили на всеобщее обозрение.

— Ужин окончен, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали как удар гонга. Он отодвинул стул и, не взглянув больше ни на кого, вышел из зала.

Себастьян проводил его взглядом, полным торжествующего злорадства, затем обернулся к побледневшей Эвелине.

— Ну что, герцогиня, — прошептал он с фальшивым сочувствием, — похоже, ваша победа несколько омрачила аппетит моего брата. Не переживайте. Холодные люди и едят холодно. А вы… вы просто сияете. Прямо-таки Жанна д’Арк от сельского хозяйства.

Эвелина не ответила. Она встала и, шатаясь, вышла из зала, оставив Себастьяна одного с его вином и удовлетворённой улыбкой. Он добился своего. Трещина, расколовшаяся в кабинете, теперь зияла на виду, превратившись в пропасть. И он, этот легкомысленный, опасный человек, только что усердно поработал ломом, чтобы она стала ещё шире. Напряжение в замке достигло точки кипения, и теперь всё зависело от того, чья воля лопнет первой.

После взрыва гнева в кабинете герцога Олдридж погрузился в новый вид тишины. Не в ту напряжённую, предгрозовую, что была раньше, а в ледяную, мёртвую тишину после шторма. Ураган эмоций улёгся, оставив после себя вымороженный, неподвижный ландшафт, где каждое слово, каждый взгляд казались кощунством.

Они стали призраками в собственном доме. Тщательно выверенные маршруты их дня изменились, чтобы не пересекаться. Эвелина приходила к завтраку позже, когда стол был уже пуст, и на нём лежала лишь остывшая в графине вода да смятая салфетка — немой свидетель того, что он уже был здесь и ушёл. Он, в свою очередь, начал ужинать в своём кабинете, прислав однажды вечером короткое сообщение через Лоуренса: «Его светлость занят. Просит не беспокоиться».

Когда же судьбе было угодно столкнуть их в длинном коридоре или на лестнице, происходило нечто невыносимое. Они замирали на мгновение, разделённые пространством в несколько ярдов, но пропастью в тысячу сажен. Он кланялся — безупречный, холодный, отстранённый поклон хозяина дома гостье. Она отвечала реверансом — таким же безупречным и пустым. Ни слова. Взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Казалось, они договорились вычеркнуть друг друга из поля зрения, как вычёркивают ошибочную строку из документа.

Это молчание было хуже любой брани. Оно было отрицанием самого факта её существования в его жизни. Контракт превратился не просто в деловое соглашение, а в документ о раздельном проживании под одной крышей.

И в этой хрупкой, ледяной тишине, как гриб после дождя, расцвела активность Себастьяна. Он, казалось, набрал второе дыхание. Лишённый возможности провоцировать открытые столкновения за общим столом, он теперь выслеживал Эвелину в её уединении.

Он настиг её однажды в оранжерее, куда она пришла подышать запахом земли и растений — хоть каким-то намёком на жизнь.