Чтение онлайн

— Удивительное зрелище, — раздался его голос из-за пальмы. — Прекрасная герцогиня, ухаживающая за кактусами. Символично, не находите? Учится жить в суровых условиях, не требуя ни капли влаги.

Эвелина не обернулась.

— Я хочу побыть одна, лорд Себастьян.

— О, я понимаю! Кто захочет общества после такого… холодного приёма, — он сделал паузу, подчёркивая слово. — Мой брат, надо отдать ему должное, мастерски владеет искусством морозной ауры. Он может заморозить одним взглядом. А уж если его ослушаться… — Себастьян свистнул, делая вид, что стряхивает иней с рукава. — Тогда наступает вечная мерзлота. Он не прощает неповиновения. Вообще. Никогда.

Эвелина сжала секатор в руке. Она знала, что он играет. Но его слова попадали в самую больную точку.

— Это не ваше дело, — сквозь зубы произнесла она.

— Ах, но мне жаль! Искренне жаль, — он подошёл ближе, опустив голос до конфиденциального шёпота. — Видеть такую яркую женщину, наказанную молчанием за попытку сделать доброе дело… это выше моих сил. Он держит вас здесь, в этой золотой клетке, и требует лишь одного: тишины и послушания. А вы осмелились подать голос. И теперь он показывает вам, каково это — когда ваш голос больше никто не слышит.

Он положил руку ей на плечо. Она резко дёрнулась, но он не убрал ладонь.

— Он сломит вас этим молчанием, знаете ли. Он мастер в этом. Он сломал многих. Просто возьмёт и… вычеркнет из своего мира. Станете ли вы призраком в этих стенах, как и он сам? Или, может, стоит подумать о мире, где ваш голос будут не только слышать, но и жадно ловить?

Это было уже почти прямое предложение. Бежать. С ним. От этого ледяного ада молчания.

— Уберите руку, — сказала Эвелина ледяным тоном, который невольно скопировала у мужа. — И оставьте меня. Ваши намёки мне противны.

Себастьян усмехнулся, но наконец отступил.

— Как прикажете. Но помните, дверь моей… симпатии всегда открыта. В отличие от некоторых других дверей в этом замке, которые, я подозреваю, для вас теперь закрыты навсегда.

Он ушёл, оставив её одну среди тропических растений, которые казались здесь такими же чужими и бесполезными, как и она сама. Его слова, ядовитые и точные, как иглы, вонзались в сознание. «Не прощает неповиновения… Вычеркнет из мира… Станете призраком…»

Ледяная стена, возведённая Домиником, была неприступна. Но Себастьян усердно трудился, подкапываясь под её основание, пытаясь убедить её, что по ту сторону стены нет ничего, кроме вечной, безразличной пустоты. И с каждым днём молчания, с каждым избеганным взглядом, Эвелина начинала бояться, что он может быть прав. Что её дерзкий поступок, вместо того чтобы заставить герцога увидеть в ней человека, навсегда похоронил даже призрак той хрупкой связи, что начала было возникать между ними.

Дни текли, однообразные и тягучие, как патока на морозе. Эвелина существовала в режиме тихого, автоматического выживания. Утром — холодный завтрак в одиночестве. Днём — визит в деревню (теперь эти вылазки казались ей не миссией, а бегством от гнетущей атмосферы замка). Вечера — бесцельное блуждание по библиотеке или сидение у камина в своих покоях, где даже пламя казалось каким-то безжизненным, неспособным прогнать внутренний холод.

Себастьян, не встречая отпора, стал наглеть. Его намёки стали тоньше, но от этого ещё более ядовитыми. Он ловил её в галереях, чтобы «случайно» поделиться сплетней о том, как его брат когда-то «заморозил» одного строптивого арендатора, доведя того до разорения простым, безразличным молчанием и бюрократическими проволочками. Каждая такая история была ударом по её и без того шаткой уверенности.

Она уже почти смирилась с тем, что ледяная стена — это навсегда. Что их странное партнёрство окончательно разбилось о скалу её неповиновения и его непримиримости. Мысль о том, чтобы снова попытаться заговорить с ним, казалась абсурдной и унизительной. Она была виновата. Он вынес приговор — изгнание в небытие. Что ж, она отбывала его.

В один из таких серых, бессолнечных дней она вернулась с прогулки позже обычного. В деревне дела шли чуть лучше — лекарства помогали, дети понемногу учились, — но это маленькое пламя надежды не могло согреть её изнутри. Она отдала распоряжения миссис Нотт, выслушала благодарности, которые теперь звучали для неё как упрёк («Это всё благодаря вам, ваша светлость», — а она думала: «Это всё из-за меня всё может рухнуть»), и молча вернулась в замок.

Её покои встретили её привычной, роскошной пустотой. Горничная уже растопила камин, и огонь весело потрескивал, но тепло от него, казалось, не доходило дальше трёх футов. Эвелина машинально сбросила плащ, собираясь позвать служанку, чтобы та помогла сменить платье, и её взгляд упал на небольшой столик у камина.

На нём обычно стояла ваза с зимними ветками, которую она велела принести для хоть какого-то оживления интерьера. Но сейчас поверх изящной кружевной салфетки лежал предмет, которого там быть не должно было.

Книга.

Не та, что она брала из библиотеки. Это был солидный, тяжёлый том в тёмно-зелёном кожаном переплёте с тиснёным золотом заглавием на латыни и английском: «Flora Boreali-Americana et Britannica Selecta». Фолиант. Редкий, старинный, дорогой.

Эвелина медленно подошла, почти не веря глазам. Она осторожно, как будто боялась, что видение рассыплется, прикоснулась к обложке. Кожа была прохладной, гладкой, пахнущей стариной и добротным уходом. Она открыла книгу.

Страницы, пожелтевшие от времени, были испещрены изящным латинским шрифтом. Но самое потрясающее — это были гравюры. Искусно раскрашенные от руки, невероятно детализированные изображения растений: вереска, багульника, мхов, ягодных кустарников, папоротников — всей той скромной, суровой флоры, что окружала Олдридж. К каждому изображению шло подробное описание: ареал, свойства, возможное медицинское применение.

Сердце её замерло, а потом забилось с бешеной силой. Она помнила эту книгу. Точнее, она помнила разговор. Несколько недель назад, когда их вечерние беседы ещё были возможны, она, обсуждая с Лоуренсом закупки лекарств, обмолвилась с досадой: «Жаль, я так плохо разбираюсь в местных травах. Полагаюсь на слова миссис Нотт, но хотелось бы и самой понимать. Наверное, существуют какие-то атласы…». Лоуренс тогда кивнул и сказал, что в библиотеке есть пара трудов, но они устаревшие. А самый полный фолиант с иллюстрациями, «Флора…», был библиографической редкостью, и экземпляр герцога хранился под замком.

И вот он здесь. Лежит на её столике. Без сопроводительной записки. Без намёка на то, кто его принёс и зачем. Ни единого слова.

Она опустилась в кресло у камина, не выпуская книгу из рук. Пальцы её дрожали, скользя по краям изумительных иллюстраций. Это был не просто подарок. Это было сообщение. Молчаливое, зашифрованное, но кричаще ясное.

Он знал о том разговоре. Он запомнил. Он (или он велел Лоуренсу) разыскал эту книгу, вынул её из хранилища и положил сюда. В её комнату. В самый разгар их «ледникового периода».

Но что это означало? Прощение? Нет, слишком просто. Герцог Блэквуд не прощал. Это могла быть насмешка? Мол, вот, изучай свои травы, раз уж тебе нечем больше заняться? Но книга была слишком ценной, слишком явно подобранной под её конкретную, высказанную когда-то потребность. Это не было жестоко.

Тогда… что? Перемирие? Белый флаг, вывешенный без слов? Признание того, что её интерес к лекарственным травам — не просто женская блажь, а нечто имеющее ценность? Или, может, это был его странный, искажённый способ сказать: «Я всё ещё здесь. Я слышу. Даже когда молчу».