Чтение онлайн

— Я не оспариваю ваших прав, ваша светлость, — сказала она, и в её голосе невольно прозвучала привычная сухая нотка. — Я лишь констатирую факт. Я думала, что одна.

— Ошиблись, — последовал столь же сухой ответ. Он помолчал, и тишина снова сгустилась между ними, но теперь она была наполнена его незримым присутствием, его дыханием, которое она почти слышала. — Бессонница — частый гость в этих стенах. Особенно когда на улице такая… ясная погода.

Он произнёс это последнее слово с какой-то странной, тягучей интонацией, как будто «ясная погода» была синонимом чего-то грязного и опасного.

— Да, — согласилась Эвелина, следуя за ним на эту зыбкую почву нейтральной беседы. — Очень ясно. Звёзды видны как на ладони. В деревне, в Олдридже, они кажутся ближе.

— В городе звёзды всегда дальше, — отозвался он, и в его голосе послышалась усталая горечь. — Их затмевает дым, суета и свет собственных иллюзий его жителей. Иногда кажется, что здесь и вовсе своего неба нет. Только отражение в окнах чужих домов.

Это было почти поэтично. И настолько не похоже на всё, что она слышала от него раньше, что Эвелина на мгновение онемела. Она смотрела на его профиль, смутно угадываемый в темноте. Он не был сейчас ни герцогом, ни «Лордом Без Сердца». Он был просто уставшим человеком в ночи, наблюдающим за городом, который, возможно, был ему так же враждебен, как и ей.

— Вы часто так… наблюдаете? — спросила она, не в силах остановить любопытство, которое пересилило и обиду, и страх.

— Наблюдение — единственный способ выжить в джунглях, даже если они вымощены булыжником и освещены газовыми фонарями, — ответил он, не поворачивая головы. — Ночь многое показывает. Кто куда идёт. Кто у кого в гостях. Какие окна светятся допоздна. Это информация. Без неё ты слеп.

Он снова замолчал. Потом, после долгой паузы, словно продолжая вслух думать, добавил:

— Сегодня ночью, например, слишком тихо. Даже для такого часа. Как перед бурей.

Его слова повисли в воздухе, наполнив и без того напряжённую атмосферу новым, зловещим смыслом. Они больше не говорили о погоде. Они стояли на краю чего-то настоящего, и оба это чувствовали.

Его слова о тишине перед бурей повисли в воздухе, превратив прохладную ночь в звенящую, натянутую струну. Эта тишина, которую он отметил, теперь ощущалась физически — она давила на уши, заставляла сердце биться неровно, тревожно. Это была не мирная тишина сна, а затаившееся дыхание чего-то огромного и невидимого. И Эвелина, стоявшая в тонком пеньюаре, чувствовала себя не частью этого города, а крошечной фигуркой на огромной, тёмной шахматной доске, где незнакомые руки передвигали неведомые фигуры, и её жизнь была разменной монетой в игре, правил которой она не знала.

Весь ужас последних дней — ледяной страх падения, его всепоглощающая, безличная ярость, этот бесшумный переезд в золотую клетку, потайная дверь как символ полной утраты контроля — всё это клокотало внутри неё, требуя выхода. Вежливые разговоры о звёздах и городском небе вдруг показались невыносимой фальшью, тонкой плёнкой льда над чёрной, бурлящей водой.

Она повернулась к его силуэту, всё ещё скрытому в тени колонны. Лунный свет, скользнувший из-за редкого облака, упал на её лицо, и оно, должно быть, выглядело бледным и решительным.

— Довольно, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но с такой чёткой, хрустальной твёрдостью, что, казалось, разрезал ночную тишину. Все условности, вся осторожность были отброшены. — Довольно намёнков и полутонов. Довольно этих игр.

Он медленно повернул голову. Его глаза, казавшиеся в темноте просто тёмными впадинами, теперь отразили бледный лунный отсвет, превратившись в две узкие, мерцающие точки.

— Я стою здесь, — продолжила она, и каждое слово было как удар молотка, забивающего гвоздь, — потому что кто-то пытался меня убить. Я нахожусь в этом роскошном заточении, потому что вы приказали. Я сплю в комнате с потайной дверью, ведущей к вам, потому что вы так решили. Вы говорите о наблюдении, о тишине перед бурей. Вы прячетесь за намёками, как за той каменной колонной.

Она сделала шаг вперёд, к самой границе, разделявшей их части балкона, её пальцы снова впились в холодный металл решётки.

— Я больше не хочу быть слепой пешкой. Я имею право знать. Прямо сейчас. Кто они? Кто эти люди? И зачем… — голос её на миг дрогнул, но она заставила себя выговорить до конца, — зачем им убивать меня? Что я такого сделала? Я всего лишь… я стала вашей женой по контракту!

Последние слова вырвались почти что криком, эхом раскатившимся в немой ночи и тут же поглощённым ею. Она ждала. Ждала его ледяного взгляда, отточенной саркастической отповеди, приказа вернуться в покои.

Но ничего этого не последовало.

Доминик замер. Не так, как замирал раньше — собранно, готовый к атаке или обороне. Он будто обмяк, растворился в тени ещё глубже. Его плечи, обычно натянутые струной, слегка ссутулились под невидимой тяжестью. Он отвёл взгляд от неё, уставившись куда-то в темноту сада, но было очевидно, что он ничего не видит. Ледяная маска, которую он носил днём и которая даже сейчас, в темноте, ощущалась как броня, дала трещину. Не громкую, не заметную глазу, но Эвелина почувствовала это — по изменению его энергии, по тому, как воздух вокруг него словно сгустился от усталости, старой, как эти камни, и тяжкой, как свинец.

Молчание затянулось. Не на секунды — на целые вечности. Он, казалось, боролся с чем-то внутри, с привычкой молчать, с инстинктом спрятать правду за очередной стеной цинизма. Его пальцы на парапете сжались так, что даже в полумраке стали видны белые костяшки.

Когда он наконец заговорил, голос его был другим. Не тихим шёпотом ночи и не стальным лезвием приказа. Он был низким, глухим, полным такой изнуряющей усталости, что её почти стало жаль его — этого могущественного, всесильного герцога.

— Вы… — начал он и снова замолчал, как будто подбирая слова, которые никогда не предназначались для чужих ушей. — Вы не сделали ничего. Абсолютно ничего. В этом вся… нелепая жестокость происходящего.

Он провёл рукой по лицу, и этот жест был настолько человечным, таким немыслимо простым и уязвимым, что Эвелина затаила дыхание.

— Убить вас хотят не потому, что вы — вы. А потому, что вы — моя жена. Потому что вы… оказались рядом со мной. Потому что вы стали тем слабым местом, уязвимостью, которую они, наконец, смогли разглядеть. И по которой они теперь бьют.

Он поднял на неё взгляд, и в нём не было ни льда, ни ярости. Только бездонная, неприкрытая усталость и тяжесть бремени, которое он нёс в одиночку так долго, что, кажется, забыл, как выглядит облегчение.

— И они не просто «люди», Эвелина, — произнёс он её имя впервые, не «леди Блэквуд», а именно «Эвелина», и от этого что-то ёкнуло у неё внутри. — Они — тень. Яд, пропитавший самые высокие кабинеты этой страны. И война с ними… она началась не вчера. И касается она не вас. Она началась давно. Из-за неё… — его голос оборвался, и он снова отвернулся, но уже было поздно. Трещина в маске стала пропастью, и из неё, наконец, начала вырываться правда, которой он так отчаянно пытался избежать.