Чтение онлайн

Он отпустил её руку, но его взгляд не отпускал.

— Этот ключ — не приглашение в мои покои. Это символ. Символ того, что я доверяю вам не только как информатору. Я доверяю вам как человеку, который понимает степень опасности и не станет совершать безрассудств. Я доверяю вам ваше собственное пространство. Полностью. Вы можете заперться от всего мира. В том числе, — он сделал едва уловимую паузу, — и от меня.

Эвелина сжала ключ в ладони так, что его грани впились в кожу. Это был не просто кусок металла. Это было больше, чем доверие к её лояльности после истории с Себастьяном. Это было признание её права на автономию, на приватность в этом мире тотального контроля. Это было начало настоящего партнёрства, где уважение было взаимным.

Она подняла на него глаза, и в них стояли не слёзы, а та же самая твёрдая, ясная решимость, что он так ценил.

— Я никогда не запру её, чтобы не пустить вас, — сказала она тихо, но чётко. — Потому что знаю: если вы понадобитесь мне, вы придёте. А если вам понадоблюсь я… я буду здесь.

Он кивнул, один раз, коротко. Никаких лишних слов не было нужно. Они понимали друг друга. Лёд не растаял — он превратился в прочный, прозрачный мост, по которому теперь можно было идти навстречу, не боясь провалиться. Он вручил ей ключ от двери. А она, в тот миг, вручила ему что-то гораздо более ценное — своё безоговорочное доверие и готовность сражаться на его стороне. Не как пешка. Как полноправный союзник. Глава их вынужденного сожительства закончилась. Начиналась новая — партнёрства, рождённого в тихой войне под холодными звёздами Лондона.

Их мишенью стал сэр Годфри Вентрис, человек с лицом добродушного бухгалтера и душой коршуна. Он не был таким заметным, как лорд Кэлторп, но, как выяснилось из кропотливой работы Доминика и собранных Эвелиной крупиц, был тем самым незаметным механиком, который смазывал шестерёнки коррупционных схем. Именно он через сеть подставных лиц оформлял залоговые обязательства, именно его подпись стояла на переводных векселях, уводивших казённые деньги в карманы «Ост-Индской торгово-снабженческой компании». У него была слабость — он обожал быть признанным, обожал, когда его, выходца из небогатой семьи, принимали в высшем свете как своего. И он страстно коллекционировал редкие гравюры, тратя на них непозволительно большие суммы.

План родился во время одной из их ночных аналитических сессий, когда Эвелина, просматривая отчёты о расходах Вентриса, заметила странную закономерность.

— Смотрите, — сказала она, проводя пальцем по столбцу цифр. — Каждая крупная покупка гравюры у него совпадает по времени с проведением через его отдел выгодного для Кэлторпа платежа. С разницей в день-два. Как будто премия.

Доминик, сидевший рядом, наклонился, и его плечо почти коснулось её плеча. Запах его кожи, смешанный с ароматом старой бумаги и коньяка, стал для неё уже привычным, почти успокаивающим.

— Это не премия, — пробормотал он, его глаза сузились. — Это оплата. Но наличными неудобно, а купленная у определённого антиквара гравюра… её потом можно продать тому же антиквару обратно, уже за «чистые» деньги. Классический способ отмывания.

Они переглянулись. Взгляд был красноречивее любых слов. У них появилась ниточка. И они вместе начали тянуть за неё.

План был многоходовым, рискованным и изящным, как шахматная партия. Эвелина, через свои налаженные светские связи, «случайно» узнала, что некий заезжий итальянский граф (естественно, подставное лицо, снаряжённое Домиником) привёз в Лондон уникальную, ранее неизвестную гравюру работы Дюрера и ищет знатока для оценки и, возможно, продажи. Слух был пущен в том узком кругу, где вращался Вентрис.

Доминик же через своих людей создал идеальную легенду для «графа» и «направил» его на того самого антиквара, через которого Вентрис обычно скупал свои трофеи. Было важно, чтобы Вентрис сам проявил инициативу, почувствовал себя удачливым охотником, нашедшим редчайший экземпляр.

Всё сошлось. Вентрис, опьянённый возможностью заполучить шедевр и блеснуть перед покровителями, клюнул. Эвелина, играя роль легкомысленной герцогини, увлечённой искусством, «посоветовала» ему обратиться к известному, но очень дорогому и скандально честному эксперту из Парижа, чьё слово было законом в мире коллекционеров. Эксперт, разумеется, был также человеком Доминика. Он подтвердил подлинность гравюры, но запросил баснословную сумму за своё молчание и за то, чтобы не уведомить настоящих владельцев — якобы гравюра была украдена из частной коллекции в Венеции.

Вентрис оказался в ловушке. Он не мог купить ворованную вещь открыто. Но и отказаться не мог — «граф» уже намекнул, что если сделка сорвётся, он продаст гравюру конкуренту Вентриса в министерстве, что стало бы для того ударом по репутации. И тут Доминик запустил второй механизм. Через подконтрольную газету был пущен намёк о готовящейся проверке расходов определённых министерских чиновников на предмет соответствия их доходов.

Паника Вентриса была предсказуема. Ему срочно нужно было «отмыть» крупную сумму, чтобы объяснить возможные вопросы по будущим приобретениям. И он, как и рассчитывали, обратился к своей излюбленной схеме — провёл через свой отдел очередной сомнительный платёж в пользу компании Кэлторпа, получив от того огромный куш. Часть этих денег он тут же перевёл «графу» за гравюру, считая, что убил двух зайцев: приобрёл шедевр и легализовал доход.

Финальный акт был назначен на вечер в Картинной галерее лорда Элдриджа, куда Вентрис, не в силах удержаться, принёс свою новую драгоценность, чтобы в узком кругу «случайно» ею похвастаться. Эвелина и Доминик присутствовали оба. Она — в кругу дам, восхищаясь новыми портретами, он — ведя размеренную беседу с хозяином.

Когда Вентрис, пылая от гордости, уже доставал из футляра великолепную, но, разумеется, искусно сделанную подделку, в зал вошёл человек. Это был настоящий, всемирно известный эксперт по Дюреру, которого Доминик тайно привезли в город накануне. Он шёл прямо к группе Вентриса, ведомый «обеспокоенным» антикваром, который «только что узнал ужасную новоду».

Дальше всё произошло с катарсической быстротой. Эксперт, взглянув на гравюру, громогласно, на весь зал, объявил её блестящей, но подделкой, изготовленной не более года назад. Он указал на незаметные глазу дилетанта признаки, назвал возможных фальсификаторов. В зале повисла шоковая тишина, а затем поднялся гул. Вентрис стоял, как облитый ледяной водой, его лицо из багрового стало землисто-серым. Он был не просто опозорен как коллекционер. Вопрос, откуда у скромного чиновника такие деньги на покупку «шедевра», висел в воздухе, густой и неоспоримый.

И тут, как по нотам, появился курьер с экстренной депешей для сэра Годфри. Тот, дрожащими руками, вскрыл её и прочёл, что проверка из министерства финансов запрашивает срочные пояснения по только что проведённому им платёжному поручению на астрономическую сумму в адрес сомнительной компании. Его афера раскрылась. Полностью. Публично. И мгновенно.

Вентрис, не сказав ни слова, почти побежал к выходу, спотыкаясь, оставляя за собой шёпот, переходящий в откровенное осуждение. Его карьера, его репутация, его жизнь в высшем обществе были в тот же миг разрушены. И сделали это они. Вместе.

Эвелина, наблюдая за крахом их врага, чувствовала не злорадство, а холодную, чистую ярость правосудия. Она встретилась взглядом с Домиником через зал. Он стоял у колонны, его лицо было бесстрастным, но в его глазах горел тот самый синий, торжествующий огонь. Он едва заметно кивнул ей. Небольшой, но красноречивый жест: Миссия выполнена. Идеально.

Они не обменялись ни словом, покидая галерею. Они вошли в одну карету — их карету. Дверца захлопнулась, отгородив их от внешнего мира, и только тогда напряжение, сдерживаемое все эти часы виртуозной игры, начало спадать, сменившись странной, головокружительной эйфорией. Они сделали это. Их план, их совместное творение, сработало безупречно. Они были идеально синхронизированы, как два мастера, исполняющие сложнейшую симфонию, где каждый пассаж, каждый жест был предопределён и безукоризненно исполнен. В темноте кареты, под мерный стук колёс по брусчатке, между ними повисло не просто молчание понимания. Повисло нечто гораздо более мощное, заряженное адреналином победы и осознанием того, на какую невероятную высоту они взлетели вместе, как единое целое.