Чтение онлайн

И это был захват. Он захватывал её, её дыхание, её разум, её самое существо с жадностью человека, который слишком долго был лишён воды в пустыне. Его губы были твёрдыми, требовательными, безжалостными в своём желании. Его руки, отпустив её ладонь, впились в её талию, прижимая её к себе так сильно, что ей показалось, будто их тела могут слиться воедино, растворив границы плоти и кости.

Она не сопротивлялась. Она ответила. Её губы открылись под натиском его, и её поцелуй был таким же яростным, таким же голодным. Её руки взметнулись, вцепившись в складки его рубашки на спине, сминая дорогую ткань, пытаясь притянуть его ещё ближе, если это вообще было возможно. Она отвечала ему укусом за укус, вздохом за вздохом, всей яростью, что копилась в ней с момента, когда Арабелла Стоун разрушила её жизнь, всей болью от несправедливости, которую она видела в деревне, всей силой, которую она в себе открыла, сражаясь бок о бок с ним.

В этом поцелуе не было нежности. Была страсть, высекающая искры. Была благодарность за то, что он видел в ней не слабость, а силу. Было уважение к его боли и к его борьбе. Было влечение, острое, как лезвие, пронзающее насквозь. Была ярость на весь мир, который заставил их встретиться вот так, через боль и обман. И была радость — дикая, необузданная радость от того, что они нашли это. Нашли друг в друге.

Он оторвался на секунду, только чтобы перевести дыхание, его лоб упёрся в её лоб, глаза, потемневшие от страсти, смотрели в её глаза, такие же тёмные и полные огня.

— Эвелина… — прошептал он, и её имя на его губах звучало как клятва и как проклятье одновременно.

Она не дала ему договорить. Она сама потянулась к нему, замкнув его губы своими в новом поцелуе, более глубоком, более отчаянном. Они больше не думали. Они чувствовали. Чувствовали падение всех стен, крушение всех планов, рождение чего-то нового, страшного и прекрасного, что уже нельзя было остановить. Этот поцелуй был их новой реальностью. И в ней не было места ни контракту, ни войне, ни прошлому. Было только здесь и сейчас. И они — сплетённые воедино в этом яростном, освобождающем танце.

Они разъединились не потому, что хотели этого. Их тела, их губы, казалось, сплавились воедино, и любое движение на разрыв было мучительным, противоестественным актом насилия. Это был голод, требующий воздуха, физическая невозможность дышать, когда дыхание друг друга стало единственным источником жизни. Они оторвались друг от друга внезапно, с тихим, влажным звуком, и остались стоять в сцеплении, лоб к лбу, нос к носу, их прерывистые, горячие выдохи смешиваясь в едином, неровном ритме.

Мир не вернулся на своё место. Он перевернулся, раскололся и собрался заново, но в совершенно иной конфигурации. Всё, что было до этого мгновения — холодные переговоры в кабинете, деловые разборы операций, осторожное партнёрство, даже яростный поцелуй — казалось теперь блёклой, неясной прелюдией. Реальность была здесь и сейчас. В губах, распухших от поцелуя. В разгорячённой коже, пылавшей под прикосновением его пальцев, впившихся в её бока. В её руках, всё ещё сведённых судорогой на его спине, не желающих отпускать. В его глазах, которые были так близко, что она видела в них не бездонную синеву, а бури, вспышки молний и тёмные бездны, в которых теперь отражалась она — растрёпанная, беззащитная и сильная, как никогда.

Никто не произнёс ни слова. Слова были бы кощунством. Они были бы жалкой, беспомощной попыткой наклеить ярлык на то, что только что произошло — на этот взрыв, это слияние, это признание, которое было глубже любых признаний. Не было ни оправданий («этого не должно было случиться»), ни объяснений («это из-за адреналина, из-за победы»). Было лишь безмолвное, всепоглощающее понимание, пронзившее их обоих, как раскалённый клинок: точка невозврата пройдена. Стена, которую они так старательно возводили кирпичик за кирпичиком — из контракта, из деловых отношений, из взаимной выгоды и холодного уважения — лежала в руинах. И они стояли среди этих руин, нагой душой и телом друг перед другом.

Доминик был первым, кто пошевелился. Он не отпустил её. Одной рукой он всё так же держал её за талию, будто боясь, что она испарится, растворится, окажется миражом. Другой рукой он медленно, почти ритуально, провёл тыльной стороной ладони по её щеке, смахивая слезу, которую она даже не почувствовала, как пролила. Его прикосновение было теперь иным — не захватывающим, а… утверждающим. Признающим её реальность. Признающим то, что произошло, как свершившийся факт.

Затем, всё так же молча, его рука соскользнула с её щеки и нашла её руку. Он не взял её под локоть, не повёл с галантностью. Он просто переплел свои пальцы с её пальцами, сомкнул их в тугой, нерушимый замок. И потянул.

Она пошла за ним без малейшего сопротивления, без мысли. Её ноги двигались сами, повинуясь его притяжению, более мощному, чем закон гравитации. Он вёл её не к двери в коридор. Он повёл её через полумрак кабинета, мимо стола, заваленного бумагами их побед, мимо потухающего камина, к той самой стене, где стоял книжный шкаф.

Он остановился перед потайной дверью, всё ещё держа её руку в своей. Его взгляд на мгновение встретился с её — твёрдый, непоколебимый, полный той же яростной решимости, с какой он вёл свои войны. Затем он отпустил её руку, но только для того, чтобы поднять обе ладони к скрытому механизму.

Он нажал. Дверь бесшумно отъехала, открыв чёрный провал в стене, ведущий в его мир. Но на этот раз он не ждал, не приглашал, не наблюдал. Он шагнул внутрь проёма, повернулся к ней и протянул руку.

И тогда он сделал то, что стало самым красноречивым жестом за всю их историю. Его взгляд упал на внутреннюю сторону двери, на её, эвелинину, сторону. Там, в резной деревянной панели, был маленький, изящный металлический засов, который она могла задвинуть, чтобы запереть дверь с своей стороны. Ключ, который он дал ей, открывал этот засов. Но сейчас Доминик не стал искать ключ. Его пальцы с силой впились в тонкую металлическую скобу засова. Мышцы на его предплечье напряглись, сухожилия выступили. Раздался короткий, сухой звук — не громкий, но в тишине он прозвучал как выстрел. Засов, этот последний символ её личного, неприкосновенного пространства, её права на уединение и защиту от него, был вырван с корнем. Искривлённый кусок металла остался в его пальцах. Он посмотрел на него секунду, затем отшвырнул в сторону, в темноту его кабинета. Звон упавшего металла был похож на падение последней цепи.

Дверь теперь нельзя было запереть. Ни с её стороны, ни, вероятно, с его. Она оставалась навеки открытой. Проём больше не был границей, лазейкой, страховкой. Он стал аркой. Мостом. Вратами в их общее пространство, где больше не было «его» и «её». Было только «их».

Он снова протянул ей руку через порог. Его лицо в тени проёма было серьёзным, почти суровым, но в глазах плясали отблески того огня, что они только что вместе разожгли.

Эвелина посмотрела на его руку, на зияющий за его спиной тёмный проход, на вырванный засов, лежащий на полу. Она сделала шаг. Не через порог. К нему. Она положила свою руку в его протянутую ладонь, и на этот раз их пальцы сомкнулись не в яростной борьбе, а в твёрдом, неразрывном соглашении.

Он потянул её за собой в темноту. Она переступила порог. Они оказались в коротком, узком переходе, а затем — он повёл её не налево, в её покои, а направо, в свои.

Комната, в которую они вошли, была такой же, как и он: просторная, строгая, лишённая вычурности, с массивной кроватью, большим окном и тем же запахом — кожи, дерева и чего-то неуловимого, что было его сутью. Лунный свет серебрил края мебели.

Доминик остановился, повернулся к ней. Он больше не вёл её. Они стояли лицом к лицу в центре его спальни, и дверь в потайной проход оставалась широко распахнутой за его спиной. Через неё виднелся слабый свет её кабинета, полоска ковра, угол её кресла. Ничто не отделяло одно пространство от другого. Они слились в одно.

Он больше ничего не говорил. Не было нужды. Его действия сказали всё. Сорвав засов, он уничтожил последнюю преграду. Не только физическую. Он открыл себя. Свою территорию. Свою уязвимость. Он отдал ей доступ ко всему, что у него было, без возможности отступить, запереться, защититься. Это был акт абсолютного, безумного доверия и акт абсолютного, необратимого владения.

Эвелина посмотрела на распахнутую дверь, затем на него. В её груди не было страха. Была лишь тихая, всепоглощающая уверенность и чувство… прибытия. Она наконец-то дошла до места, куда вела её вся эта извилистая, опасная дорога — через скандал, фиктивный брак, ненависть, уважение, партнёрство. Она пришла домой. К нему.