Чтение онлайн

— Мелесгардов! — закричал он, едва завидя юношу. — Где ты пропадал?

— У первой ямы… — выдохнул Вида, падая прямо на снег. — Медведь.

— Вытащил? — спросил Ванора.

— Вытащил.

— И правильно. Лесной царь. С духами он на короткой ноге. В случае беды за тебя попросит…

Что хотел сказать ему Ванора, Вида тогда не понял. С трудом поднявшись на ноги, он вошел в домик и, не раздеваясь, уснул на полу.

Поддавшись на уговоры Бопена, Уульме решил хоть раз куда-то сходить. Нордарец, родившийся и выросший в Даиркарде, особенно хвалил корчму у Малых городских ворот.

— С виду корчма, как корчма, ничего особенного, — описывал Бопен. — Но вот вино там самое лучшее! Сам кет такое пьет!

Хорошее нордарское вино Уульме любил. Пожалуй, в виноделии нордарцам не было равных — даже вино из Южного Оннара, которое подносили в Низинном Крае ко столу только в богатых домах, было на вкус куда как хуже самого дешевого нордарского пойла.

Да и захотелось ему вдруг оказаться среди людей, послушать истории, самому вставить слово-другое…

К корчме он дорогу знал. Внутри было не протолкнуться, но хозяин, увидев хорошо одетого мастера, быстро отыскал ему место, потеснив каких-то забулдыг.

— Вина? — спросил посланный вытереть залитый стол слуга.

— Вина и лепешек, — кивнул Уульме и сразу выложил несколько медных монет. — Сдачу возьми себе.

Слуга сунул монеты в карман и подобострастно поклонился.

— Вас никто не побеспокоит, господин.

Вскоре принесли вино. Бопен не солгал — лучше Уульме не пробовал. Терпкое, чуть с кислинкой, душистое. Уульме бы не удивился, если бы россказни о том, что сам кет пьет такое вино, оказались бы правдой. Нужно быть глупцом, чтобы отказаться от такого напитка!

А в корчме уже яблоку было негде упасть. Некоторых Уульме знал — торговцы, мастера и подмастерья, пекари, водовозы. Заметил он и городских стражников, сидевших отдельно ото всех. За большим столом в самом дальнем углу собрались купцы из Радаринок — соседнего с Нордаром государства — возившие сюда ценные породы дерева. По соседству с Уульме расположились торговцы пушниной из Чиртаньи — он узнал их по светлым волосам, водянистого цвета глазам и тяжелым, подбитым белым мехом плащам. Здесь, на юге, их товар покупала лишь знать — слишком уж дорого, хоть и красиво.

— Простите! — извинился нордарец, одетый и причёсанный по обычаю Южного Оннара, присаживаясь рядом с Уульме. — Потеснимся?

Уульме подвинулся, и двое мужчин сели рядом.

— Я недавно заезжал в Северный Оннар! — сказал нордарец своему спутнику, черному от южного палева. — Сам-то я живу в Опелейхе, подальше от этих дикарей, но на мой товар нашелся свой купец, вот и пришлось ехать…

Уульме напряг слух — в шуме трактира было сложно разобрать слова купца, хоть тот сидел совсем рядом.

— Я всегда только в Олейман заезжаю. Красивый город, весь из белого камня. И улицы там широкие, и торговля идет. С тамошним Перстом мы знакомцами всегда были, очень уж ему мои ковры нравились. А тут приехал и не узнал — как срезали половину. Мне и рассказали, что по осени город горел. Вспыхнул, как спичка, и сгорел дотла. Жили, говорят, кто где. Сейчас вот заново отстраивают…

Уульме оторопел. Олейман сгорел, а ведь Бэна, которому он отдал стеклянную розу, ехал на ярмарку именно туда.

Не допив вина, Уульме встал и, кивнув хозяину корчмы, вышел вон.

Он шел по темным улицам, которые, тем не менее, были заполнены людьми, и думал о том, что боги в очередной раз явили ему свою волю — не сметь тревожить родных, не сметь даже думать о том, чтобы послать весточку домой. Давши слово, держись. А он дал слово не поминать о доме и о семье. Значит, и не нужно ему их беспокоить.

Уульме решил заночевать в мастерской. Пройдя Главную площадь, к которой примыкал дворец кета Иркуля, он свернул на Шелкопрядную улицу, но, сделав несколько шагов, остановился, услышав в темноте какую-то возню. Уульме напряг глаза: едва различимые в слабом отблеске луны пьяные нордарцы теснили кого-то к стене лавки. Повинуясь вспыхнувшему в нем любопытству, Уульме подошел поближе, стараясь разглядеть, что же вызвало такую суету.

— Ночью и одна!

— Такая красавица!

— Не замерзла ли, сладкая?

Уульме понял еще раньше, чем увидел: в кольце из пьяненьких нордарцев стояла совсем еще юная девушка, одетая в белое шелковое платье и тонкую, прозрачную накидку. Она не кричала, не звала на помощь, но Уульме нутром почуял ее страх.

— Эй! — рявкнул он, расталкивая пьянчуг. — Пошли вон.

— А ты кто? Отстань! — заплетающимся языком ответил ему один, потирая ушибленное плечо.

Другой попытался остановить Уульме и дернул за ворот халата:

— Идешь — иди!

Уульме, как и всякому иноземцу, не позволялось носить оружия, но зато не запрещалось пускать в ход тяжелые натруженные кулаки. Размахнувшись, он ударил нордарца по лицу, отчего тот охнул и упал на четвереньки.

— Отойди от нее! — заорал Уульме, увидев, как уже третий нордарец схватил девушку за руку и притянул к себе, обдавая ее кислым дыханием.

Точный удар в висок охладил горячего нордарца куда лучше грозных окриков.

Уульме на ходу стянул с себя халат и накинул на девушку, которая словно окаменела.

— Иди за мной. Да быстрее, — коротко приказал он несчастной.

— А ну стоять! — уже четвертый нордарец, но куда более трезвый, а значит, куда менее сговорчивый, чем остальные, преградил им дорогу.

— Беги вперед! — тихонько сказал Уульме. — И жди меня там.

Но девушка словно и не слышала его приказа. Осталась стоять, как и стояла.

Раздался звон стали, и Уульме понял, что нордарец не только трезв, но и зол.

— Это моя служанка! — прорычал Уульме, надеясь на священное для любого свободного человека право защищать свою собственность. — Не смей ее трогать!

Вооруженный нордарец, казалось, задумался. Не дожидаясь ответа, Уульме взял девушку под руку и зашагал по улице.

— Следи лучше за своим добром! — услышал он запоздалый совет.

— Где ты живешь? — спросил Уульме. — Я провожу.

Но девушка ничего не ответила. Она шла, низко опустив голову и все так же прикрывая лицо волосами.

Поняв, что расспросами он все равно ничего не добьется, Уульме решил отвести ее к себе домой, а уже поутру отправить восвояси. Идти было недалеко, но девица все время оступалась, будто ей было в диковинку идти по неровным камням, так что пришли они уже за полночь.