Чтение онлайн

Уульме усмехнулся. Суетливый Бэна сразу же сумел расположить его к себе. Что-то в нем было от другого старика, Сталливана, которого, как ни старался Уульме, забыть не мог. Наверное, такая же деланная ребячливость, скрывающая суровость опытного и бесстрашного мужа.

— Далеко же вас занесло! — продолжал Бэна, выпустив руку Уульме и тут же схватившись за пояс от его халата. — А все же северную породу издалека видно. Вы откуда будете?

— Из Низинного Края, — не смог соврать Уульме.

— А я из столицы! — обрадовался Бэна, будто они были с мастером соседями. — Но вот жизнь заставила колесить по всему миру, покупать и продавать… Я не жалуюсь, грех мне в моем положении богов винить, но иногда и осесть где хочется, одним домом зажить. Племянник мой, — и тут он толкнул своего юного спутника в бок, — готовится место мое занять, но я же вижу, что у него одни девки на уме, а о делах он думать еще не приучился. Вот и приходится мне все время рядом быть да самому за всем следить, а то дурень накупил бы барахла, а мне потом перед Перстом ответ держать…

Купец замолк и выжидающе посмотрел на Уульме.

— Кстати, о редких вещицах, — напомнил он. — Уверен, что у вас есть, чем порадовать старика.

Уульме решился. Бэна не просто так оказался в его лавке — кто знает, быть может, сами боги явили ему свою волю.

— Есть пара редких вещиц. Пойдемте.

И он направился вглубь лавки. Бэна кивнул и радостно засеменил вслед за мастером, оставив своего племянника на Бопена, который снова налил тому чаю.

— Вижу, вы человек знающий, — сказал Уульме, доставая из резного рундука небольшую шкатулку. — Раз догадались, что есть что-то еще.

— Я и впрямь разбираюсь и в хрустале, в камнях и в стекле, — закивал Бэна. — Да и много поездил. Обычно лучшие образцы не выставляют напоказ, а хранят для особых покупателей. Я как раз такой! Дешевые безделки, пусть и блестят они золотом, меня не привлекают, а вот редкую вещицу я сумею разглядеть даже в сору.

— Тогда смотрите, — сказал Уульме, передавая ему шкатулку.

Бэна откинул крышку и охнул от восхищения. На красной бархатной подложке лежал цветок столь искусной и тонкой работы, что даже знаток усомнился бы в том, что перед ним стекло, а не живой цвет. Винного цвета лепестки, тонкие, как бумага, испускали слабый мерцающий свет, острые шипы больно кололи пальцы, а на зеленых листьях были видны все до единой прожилки!

Старик поднес цветок к лицу и громко втянул воздух, будто надеясь уловить сладкий густой запах.

— Клянусь небом и землей, это и впрямь стекло! — воскликнул он, в глубоком восхищении уставившись на Уульме.

Мастер усмехнулся. В этой работе изъянов и в самом деле не было.

— Сколько? — только и спросил старик, отстегивая от пояса кошель. Он страшно боялся, что у него не хватит монет выкупить такую красоту.

— Даром, — сказал Уульме. — Только пообещайте мне, что на все вопросы о том, кто сумел так искусно выплавить стекло, будете отвечать, что Уульме из Нордара.

Бэна выронил кошель, и монеты покатились по сухому полу.

— Неужто вы решили подшутить над стариком? Я готов предложить вам десять тысяч чистым серебром, но и то вы продешевите!

— Я назвал свою цену. Не золотом вы заплатите мне за работу.

Оннарец с великой осторожностью принял шкатулку, подхватил кошель и, низко кланяясь, попятился назад.

— Имя мастера Уульме будет знать каждый, кого я встречу на своем пути! — пообещал он. — Я клянусь вам небом и землей!

Он толкнул своего спутника и, словно боясь, что мастер вот-вот передумает, выбежал из лавки.

Бопен вопрошающе посмотрел на Уульме.

— Он оннарец, — только и сказал Уульме. — Как и я.

— Как знаете, — пожал плечами Бопен и стал собираться домой. Он часто не понимал своего хозяина, но свои мысли об умении Уульме торговать держал при себе.

Когда за нордарцем закрылась дверь, Уульме снял с пояса драгоценный кинжал, который когда-то давно подарил ему отец, и долго водил пальцем по выпуклым крупным рубинам, крепко вделанным в рукоять. Несмотря на долгие годы добровольного изгнания, на все клятвы не вспоминать об отчем доме, которые он тысячу раз давал сам себе, Уульме не смог вот так просто отпустить оннарского купца, не смог побороть огнем вспыхнувшее желание послать весточку домой, пусть и не надеясь, что она дойдет. Если старик не солгал, то рано или поздно весть об умелом Уульме дойдет и до Угомлика. И родители его поймут, что сын их жив. И, может быть, даже не будут его стыдиться. В последнее предположение Уульме, впрочем, не верил — нельзя простить его после того, что он сделал.

Ойке, в ее четырнадцать лет, никто не давал больше одиннадцати, такой маленькой и щуплой она была. Да и с чего ей было полнеть да наливаться соком — с утра и до ночи она скребла котлы, стирала порты, мела полы и исполняла поручения хозяина да хозяйки, лишь изредка присаживаясь, чтобы дать роздых ноющей спине.

Худая, бледная, с ржавыми жесткими волосами, всегда молчаливая и покорная, она всем своим существом так раздражала Малу, державшую постоялый двор на выезде из Олеймана, славного града Северного Оннара, что та не скупилась ни на оплеухи ни на обидные прозвища.

— Шевелись, поганка! — кричала она, стоило ей показаться, что ее маленькая служанка недостаточно расторопно исполняет приказы.

То, что Ойка приходилась ей дальней родней, раздражало Малу еще больше — даже мысль о том, что у нее одна кровь с таким невзрачным забитым созданием, была ей отвратительна. Но не только некрасивость Ойки была тому причиной — девочка пугала ее своей непохожестью на других людей, Мале простых и понятных, таких, на которых достаточно взглянуть один раз, чтобы узнать об их мыслях и желаниях. Дети всегда радуются сладостям да игрушкам и боятся окриков и шлепков, соседским бабам слаще сахара возможность посплетничать и поругаться, вцепившись друг дружке в волосы, постояльцы обычно хотят только набить утробу да растянуться на перине, чтобы назавтра продолжить свой путь, совсем еще юные девы алкают похвал и подарков, а пылким юношам довольно намекнуть на их молодецкую стать, чтобы они, размякнув как клецки в кипятке, послушно побрели сполнять чужую волю. Только Ойка была другой.

— Будто сердце взрослой женщины сидит в щуплом теле ребенка! — как-то поделилась с мужем Мала. — Она глядит на тебя так, будто сто лет живет на этом свете, и хоть избей ее до смерти, взгляда не переменит.

Да, взгляд синих, как море, глаз и вправду был лишен как ребячливой живости, присущей всем малышам, так и сладострастной истомы, коя была у девушек, уже познавших свою красу. Ойка глядела прямо перед собой, не меняя выражения лица ни когда Мала, охрипнув от крика, поносила ее последними словами, ни когда тело ее сводило судорогой от непосильной работы, ни когда постояльцы, упившись, подзывали ее к себе и, смрадно дыша, требовали принести еще пива или браги.

— Какая-то она порченая! — продолжала жаловаться Мала. — Сразу видно. Не зря говорят, что боги шельму метят. Только взгляни на ее мучнистое лицо да ржавые волосья, сразу поймешь, что выродок.

Мале и в голову не приходило, что не будь она такой резкой с девочкой, не осыпай ее проклятьями без всякого повода вовсе, приласкай она Ойку хоть раз, в глазах ее зажегся бы огонек, в миг преобразивший некрасивое лицо.

Гости, представлявшие собой люд простой и грубый, увидав такое отношение к красноволосой девочке, тоже не считали нужным подбирать слова и частенько осыпали Ойку такой бранью, какую в своей жизни мог услышать лишь самый злобный, самый упрямый, самый ленивый на свете осел.