Чтение онлайн

Игенау выбрали главным в прошлом году. Сын простого охотника, он в свои девятнадцать был опытнее и ученее многих старцев. Игенау мастерски имел находить и читать метки и зарубки, оставленные людьми и зверьем на деревьях, и по ним брать след. Бросив взгляд на едва примятую траву или притоптанный снег, он мог рассказать о том, что за зверь здесь был, да куда направился, бегом ли, шагом ли, болен он или здоров, голоден или сыт, в охоте или просто гуляет. Но даже с такими выдающимися умениями Игенау поставили главным лишь потому, что Ванора, которого все единогласно избирали каждый год, сломал ногу и всю осень и часть зимы был вынужден сиднем сидеть в своей избе. А Вида, хотя он и знал лес, как свою ладонь, ничем выдающимся похвастать не мог — ровно такой, как и все. Не хуже, но и не лучше.

— Эх, — вздыхал он. — Два года. А если и тогда не выберут?

Сейчас они исследовали тропку, прозванную охотниками Мреющей. Она и впрямь то показывалась, то исчезала в усыпанной листьями траве. Игенау нет-нет, да и прикладывался ухом к земле, а потом вскакивал и с озабоченным видом что-то бормотал под нос.

— Чего ты? — спросил его Вида.

— Сам не пойму, — почесал запачканный землей нос Игенау. — Что-то сменилось. Земля глухо стучит, будто пустая внутри. Надо Ваноре сказать.

Вида тоже припал к земле и прислушался, но ничего, кроме своего дыхания, не услышал. Они отошли уже далеко от дома и приближались к месту, где лес словно распадался на два куска — живое редколесье и гиблое темнолесье. Даже самые опытные охотники туда не совались, ибо знали, что ни зверя, ни птицы там не водится, а лесорубы даже в шутку не говорили о том, чтобы валить в темнолесье деревья. Эта часть леса, как говорили, была вотчиной бестелесных духов — теней прежних охотников и обходчих, нашедших свою смерть под тысячелетними деревьями, и нарушать их покой не дозволялось никому. Вида, слушаясь наказа Ваноры, никогда даже не подходил к темнолесью, но не из-за страха, а из почтения. Разве дух не имеет права на отдых? А уж духа-хранителя, защитника этого леса, и вовсе не нужно беспокоить по пустякам.

Они прошли еще чуть, теряя и находя тропинку, пока не уперлись в огромный дуб, перекрывавший собой ход дальше в лес.

— Поворотили, — махнул рукой Игенау. — Домой.

За дубом стеной росли деревья такие старые, что казались выточенными из черного камня. Он них несло гнилью, с веток сыпалась серая труха, а земля под ними была покрыта мертвым сухостоем. Вот оно, темнолесье!

Вернувшись на торную тропу, они дошли до дома Игенау, стоявшего чуть вдали от дороги, ведущей в Угомлик. Мать Игенау, крупная шумливая баба, завидев друзей, бросилась месить пироги, коими славилась на весь окрест.

— Видочка! — заголосила она как по покойнику. — Мелесгард-то надысь сказал, что тебя не узнать, а я не верила! Совсем птенцом улетал, а орлом вернулся!

И она потрепала его по щеке. Несмотря на то, что Вида был сыном знатного господина, матери Игенау он разрешал любые вольности. Она могла и отсчитать его за долгие гулянья по лесу, и стегнуть хворостиной за ободранные ладони и порванные штаны, и по-матерински обнять. Вида любил ее как родную тетку и старался без нужды не расстраивать.

— Вот уж приятно слышать! — ответил он, усаживаясь за стол. — А мне ж такого не видно.

Игенау сел рядом.

— Слыхали вести? — спросила его мать, вымешивая тесто. — Я, почитай, токмо от Кьелепдаровых воротилась. Бедняга-хозяин волосы на голове рвет — евоный охотник средь бела дня сгинул.

— Везнай? — хором вскричали юноши.

— Он самый, — подтвердила мать. — Был и нету таперь. Пёс его только бродит вокруг, на всю округу скулит.

Таких новостей друзья не ждали. Везная, молодого охотника, жившего близ Прилучной Топи, они знали хорошо. И пропажа его страшно их опечалила.

— Куда ж он мог деться? — спросил Вида.

— А кто ж его знает? — пожала плечами мать Игенау. — Кьелепдар говорит, что силки ставить пошел. Сказал, что туда да обратно только сбегает, а к вечеру будет. Но ни вчерась, ни сегодня его не было, только собака вернулась.

— Неужто пес не может показать дорогу? — предложил Игенау.

Собак в Низинном Крае охотники учили в случае нужды идти за помощью да приводить ее назад.

— Пытались! Кьелепдар с сыном своим Хольме в лес глубоко зашли. Но пес словно ополоумел — все на разные тропы их вел. Иверди тоже с ними пошел. Ни капли крови, ни единого лоскутка с платья не обнаружил.

Пироги друзья ели молча. Им было ужасно жаль Везная, который вот так страшно пропал в лесу. Виде хотелось верить, что молодой охотник еще отыщется, но по рассказам обходчих он знал, что выбраться из лесу, коль ты заплутал и сошел с пути, не удавалось почти никому. А думать о том, что Везнай попался медведю или дикому кабану, было и того хуже.

— Может, мы тоже поищем? — предложил Игенау, словно прочитав мысли Виды.

— Сиди уже! — одернула его мать. — Есть кому искать!

Игенау надулся, но спорить с ней не решился. Только заворчал себе под нос:

— Бабе дай волю, она тебя к себе цепью прикует…

Домой Вида возвращался один. Впервые он ощутил от леса угрозу, но не сказочную из рассказов Ваноры, а настоящую. Впервые понял, что лес и впрямь может стать заклятым врагом.

— Хоть бы Везнай нашелся! — просил он, обращаясь к лесу. — Отпусти его!

На следующий день и Вида, и Игенау присоединились к поискам охотника. Самые опытные обходчие, среди которых был Ванора, Икен и Иверди, даже отважились сунуться в темнолесье, впрочем, не веря, что Везнай, знавший об этой гиблой части леса не меньше других, мог по доброй воле туда пойти. Вида, Игенау, Хольме и еще несколько молодых обходчих прочесывали самые дальние закутки редколесья. Охотники проверяли ямы и ловушки, в кои Везнай мог по ошибке угодить. Весь увал денно и нощно искал незадачливого Везная, но все было зря — спустя десять дней Ванора сообщил Кьелепдару, что надежды нет:

— Все редколесье обошли. Коли б он там еще был, по следу бы отыскали.

Иверди предположил, что Везнай мог сорваться в расщелину, такую глубокую, что не видно и дна. Молодого охотника оплакали, как и полагается в таких случаях, да опустили в сырую землю его охотничий обвес. Ванора, бывший за главного на похоронах, сказал речь, в которой просил лесных духов принять под свою защиту и Везная, где бы да кем бы он уже ни был.

С того самого дня, как Ойка впервые в жизни с несвойственной ей решимостью дала отпор и Мале, и злому постояльцу, и, казалось, целому свету, прошла целая седмица. Мала, все еще не решившая, что же так напугало ее в девочке, старалась обходить ее десятой дорогой, передавая приказы через Итку или других служанок, которые, будто впитав в себя страх хозяйки, тоже не спешили с ней заговаривать.

Теперь Ойка могла вволю спать, делать по дому и по двору только то, что ей было по силам и по желанию, да и отдыхать, когда вздумается, без всякой угрозы быть ни за что ни про что оттасканной за волосы. Ссадина уже затянулась, и багровый синяк отчетливо выделялся на белом лбу, придавая ей еще более зловещий вид.

Итка, нутром чувствуя, что сестра накликала на него немилость Малы, страшно сердился на нее за такую глупую неосмотрительную храбрость.

— Ну и зачем ты артачилась? — в тысячный раз спросил он, найдя Ойку на заднем дворе. — Какой с того прок?