Чтение онлайн

— Что мы должны делать? — спросил он Ракадара.

— Пока можно и костерок разложить, — предложил тот. — Чего и приготовить, ибо на голодный-то желудок и не шибко посторожишь границы.

Это предложение Виде понравилось.

— Это хорошо, — сказал он. — Я поесть не прочь.

Они разожгли костер, согрели воды и достали свои припасы — хлеба да соленого мяса.

— Ночью тут бывает опасно, — жуя, поведал ему Ракадар, не переставая то и дело чутко прислушиваться. — Я, почитай, с десяток раз тут набежчиков примечал. И ведь хитры они да опытны. Коли б было у Хараслата больше воинов, так можно было бы от них куда как лучше оборониться. Но ведь всех сюда не пошлешь, ибо жить тут нельзя. А если и можно, то значит и шатры нужно сюда везти. А когда рийнадрёкцы нападают, то жгут все и портят без лишней жалости — вмиг спалят становище и все добро. А под открытым небом тут совсем не сладко спать, особливо зимой.

— Расскажи мне историй, — попросил Вида.

Ракадар смутился:

— Я вот и не думаю, что тебе мои рассказы понравятся. Чудес со мной не случалось, а вот о мерзостях ты слушать-то и не захочешь.

Вида нахмурился:

— Не верю я. Неужто с тобой не случалось ничего такого, что и вспомнить не грех?

— Да так-то и не случалось. Что и помню, так это и голод, и плети, да жаркий, вонючий Койсой — смердящая яма всего Восточного Прая.

— Так и в Койсое, поди, были у тебя друзья, — сказал Вида, доставая свой мешочек с куревом.

— Друзья-то у нас какие, — затянулся Ракадар. — Сегодня они есть, а завтра продали на торгах. И более о нем ты и не услышишь вовек, ибо его или увезут из Койсоя в тот же день, или забьют до смерти заради потехи. Или собаками затравят. Тебе и не понять того, но я-то людей повидал. И не таких добрых как Хараслат, да не благородных как ты, а самых гнилых да жестоких, какие только встречаются в этом мире.

— Тогда расскажи про Койсой, — попросил Вида. — А я послушаю.

Ракадар уселся поудобнее и, вытолкнув из себя густой дым, начал:

— Гнусь и мерзость всей земли стекли в это проклятое место. Обойди ты весь свет, а не увидишь того, что видят койсойцы каждый день. Даже запах не спутаешь ни с чем другим. Койсой словно весь гниет изнутри. И от этой вони вовсе не хочется просыпаться, да не хочется засыпать. И вода, и одежда, и земля — все пропиталось этим запахом, который не выведешь никакой баней. Сколько я уже тут, а все равно, бывает, кажется мне, что я по-прежнему воняю по-койсойски, и этот запах уйдет только со смертью моей.

Он снова затянулся и продолжил:

— Я не вспомню ни одного дня, когда я бы хотя бы поел досыта. А вот чего нахлебался вволю — так это розог и плетей. Когда Умудь увидал меня да спросил, не хочу ли я пойти в оградители да присягнуть защищать чужой народ, позабыв о своем, то я и согласился, словно мне предложили стать господарем. Ибо нет в мире места гаже Койсоя! Ширалам все думал, а не переметнусь ли я, не предам ли, — Ракадар усмехнулся. — Я бы и захотел, не пошел, а уж коли бы они знали, как я раньше жил, так и вовсе бы ни одного дня бы во мне не сомневались. Сами койсойцы друг другу враги — злобные да мстительные. За кусок глотку перегрызут, за медяк сердце вырвут. Только двоих я там и помню, кто не утратил своей чести в этом проклятом месте — скильда да меренорца, которых пригнали с севера. Никогда я не видел такой доблести да отваги, но то и не койсоец был.

— Скильд? — подивился Вида. Когда-то он уже слышал о скильдах, но где и от кого, он позабыл.

— Я и сам не верил, — сказал Ракадар, неправильно истолковав его вопрос, — ибо даже для Койсоя это было дивно, но Крокотун — тамошний торговец людьми — на весь базар кричал, что, дескать, такой товар как у него, сроду никто не продавал да не покупал. Он нахваливал так, словно и впрямь у него не раб, а чудо-воин, вот все и шли к нему, только чтобы поглядеть на такую диковинку. Коли б это был не скильд, так Крокотуна живо бы разоблачили да и убили бы за такой обман, ибо тамошние покупатели шутить не любят. Вот и все углядели, что перед ними — истый скильд, как есть. Я на всю свою жизнь его запомню — сам худой, словно жердь, зарос белесой бородой да льняные космы все лицо и плечи закрывают, и только глаза видать — синие, словно небо в грозу. Ни в жисть я таких глаз не видал: смотришь и страшно делается. Вроде и человек, а глядит как зверь. К нему и подходить-то боялись, да и купили не сразу.

— А кто купил? — спросил Вида, все пытаясь вспомнить, где ему уже приходилось слышать про далеких скильдов.

— А я и не уследил. Говорили, что кто из охраны самого всгорского господаря, но я того не ведаю. Но долго, очень долго его не покупали. Крупные торги, когда приезжают те, кто готов раскошелиться на редкий товар, лишь два раза в год проходят — весной да осенью. Скильда зимой привели. А весной продать захотели, да только никто не решался такого раба купить. Лишь только летом его купили. Когда уже все разъехались, а Крокотун-то и пожалел, что связался со скильдом, ибо кормить его выходило дороже, чем продать.

— А меренорец? — спросил Вида. Про этот народ он и вовсе ничего не знал.

— Так меренорца с ним привезли. Я наукам-то не обучен, но от других слыхал, что скильды с меренорцами как кошки с собаками. Никогда дружбы не водили, а лишь воевали друг с другом. А тут — чудо дивное. Они как братья были, хотя двух таких непохожих я никогда не видал. Скильд-то и сильный и крепкий, а меренорец — низкорослый и рыхлый, всего боялся и только и делал, что скулил да стонал. А вот скильд зато за ним как за младенцем смотрел. Толку с меренорца было мало — никто такого не возьмет, хоть задарма отдавай, а он еще и заболел зимой. Так Крокотун и решил от него избавиться. А только не тут-то было — этот скильд будто оборотился — кинулся на палача да и убил его голыми руками. Никому не дал даже подойти к меренорцу, пока тот сам не помер.

Вида тоже затянулся. Он с детства любил истории о грозных воинах, которые лишь с одним ножом не побоятся броситься на хард, но повзрослев, перестал в них верить. Он сам ведь даже с волком не справился, и если бы не его спаситель, то погиб бы в лесу. А тут же — пусть и скильд, пусть и воин…

— Если бы я сам его не видал, — продолжал Ракадар, — то и не поверил бы в такую силищу да отвагу. Да только у нас в Койсое вести быстро разносятся. Крокотуна ненавидели даже другие торговцы рабами, ибо более жестокого да подлого человека было не сыскать на всем белом свете. Людей он извел сотни, морил их голодом, держал на лютом морозе, забивал насмерть плетями. Ни разу никто от него ничего доброго не видел, одно только зло. И сам он ни слезинки ни над кем не пролил. В одно лето от жары у него сразу два десятка рабов померли, почти все еще детьми были — только-только четырнадцатая весна пошла. Тогда спрос на них небольшой был и купили не всех. Крокотун ждал, когда сможет их кому другому продать, да вот не свезло — жара была такая, что даже камни плавились. А эти несчастные сидели под палящим солнцем и одними лишь губами просили воды, ибо сил у них не было даже стонать. А когда они все и померли, то Крокотун лишь обрадовался. Сказал, что от их вида у него-то и желудок разболелся.

Ракадар сглотнул.

— Вода у нас денег стоила. Ее возили в Койсой, ибо боги прокляли эту землю еще и тем, что отняли у нее всю воду.

Вида содрогнулся — никогда он не слышал о таких ужасах. Разве могут люди относится так друг к другу, как относились торговцы к своим рабам в Койсое?

Ракадар было собрался рассказать еще историй из своей прошлой жизни, но вдруг вскочил, словно ошпаренный, прислушиваясь к ночной тишине:

— Идут!

Вида выхватил меч и обернулся, но никого не увидел и не услышал.

— Я слышу! Они еще далеко, но они идут и будут здесь к рассвету.

— Тревожный огонь! — не раздумывая, приказал Вида. — Ракадар! Бросай все в костер! Хараслат нас увидит и все поймет.

И он, не дожидаясь согласия хардмарина, вытащил из тайничка вязанку с хворостом и облил ее остатками водки.

— Лучше будет гореть, — сказал он. — Давай же!

— Обычно так не делается! — остановил его Ракадар, встревоженный таким самоволием. — Один остается, а другой едет в становище. А потом возвращается с подмогой.