Чтение онлайн

Холодный пол подрагивает под моими шагами.

Мне все это приснилось.

Не только отца и Медфорд, но и высокую фигуру я увидел во сне.

Открываю глаза и больше не вижу белого облачка моего дыхания. Значит, наступила ночь.

Шум, который заставил меня проснуться, существует на самом деле. Слева кто-то подметает пол, двигаясь легко, стараясь не быть услышанным.

— Кто это? Здесь кто-то есть?

Моя голос скрипит.

В ответ шум затихает.

— Здесь есть кто-нибудь? — повторяю я.

Голос слабый, как пламя свечи.

Это голос женщины. Она отвечает мне из темноты:

— Я делаю уборку. Не хотела разбудить тебя.

— Кто ты? — снова спрашиваю я.

— Я делаю уборку. Я уже закончила.

Я хотел бы иметь фонарь или что-нибудь, чтобы осветить комнату. Но у меня ничего нет.

— Помоги мне.

— Чем тебе помочь?

— У тебя есть что-нибудь, чтобы зажечь свет?

— Нет, у меня нет ничего.

— Я хочу выйти отсюда.

— Я могу провести тебя.

— Буду очень благодарен.

— Тогда не двигайся.

Легкие шаги приближаются ко мне, кажутся шелестом листвы. Не знаю почему, но они вселяют в меня страх.

Шаги все приближаются, и постепенно я понимаю, что я хотел бы слышать не их приближение, а, наоборот, чтобы они отдалялись от меня.

Холодные пальцы касаются моего лица. Потом меня берут за руку и ведут в темноте.

Дойдя до выхода, женщина останавливается. Она толкает дверь, для меня невидимую, и открывает ее.

Коридор очень слабо освещен, всего одна лампочка, и та — на стене, в конце коридора. Сюда доходит совсем немного света, но и этого достаточно.

Женщина молода, и могла бы даже считаться красивой, если бы следила за собой. Но ее светлые волосы коротко острижены, почти наголо. Она худа до полупрозрачного состояния. А ее глаза…

Вместо глаз у нее пустые орбиты, обрамленные морщинистой кожей. Ее лицо кажется черепом.

Женщина — девушка — совершенно слепа. Она использует ручку щетки для пола в качестве трости.

Я бормочу благодарность. Она легко кивает в ответ и поворачивается, чтобы вернуться в темноту.

— Ты пожалел ее? — громыхает голос из другого конца коридора.

Дэвид Готшальк приближается, ступая так тяжело, будто несет на себе скалу. Его лицо тоже говорит о том, что каждый шаг дается ему нелегко.

— Эта женщина — грешница. Но она уже почти искупила свою вину.

— Грешница? И в чем же состоит ее грех?

— А разве не очевидно? Вы что, не видели ее? Это же монстр!

— Я видел только слепую девушку.

— Она слепа, потому что мы вылечили ее. Но родилась она с глазами монстра. Такого цвета, который никто раньше не видел. Абсолютно голубыми. Абсолютно, понимаете: и радужная оболочка, и белок.

— Вы хотите сказать, что вы?.. Вы ее?..

— Я вылечил ее вот этими руками. Рискуя получить инфекцию.

— Какую инфекцию?

— Инфекцию греха! Когда я лечил ее глаза, ядовитая жидкость могла попасть и на меня!

Я хочу что-то сказать. Я чувствую, что нужно что-то сказать.

Мои руки дрожат. Мой язык обжигает желание закричать, что он сумасшедший.

Но чья-то рука ложится на мое плечо.

— Я как раз вас искал, отец Дэниэлс.

Дюран улыбается:

— Мне необходим ваш совет. Дэвид, ты простишь нас, если мы отойдем поговорить кое о чем?

Готшальк кивает. У него смущенный вид, как у животного, которое не понимает, что он сделал плохого и за что хозяин рассержен на него. Он отходит в сторону, пропуская нас.

— Спасибо. Увидимся через пару минут, ладно? Пойдемте, отец Дэниэлс.

Пока Дюран ведет меня под руку в кабину грузовика, он шепчет мне на ухо три слова: «Ничего. Не. Говори».

И только когда мы оказались перед дверью кабины, он снова начинает говорить, и то очень тихим голосом:

— Не спорь с Готшальком. Еще рано. Если ты замечаешь что-то, проглоти это и не говори ничего.

— Это нелегко.

— А я и не говорю, что это легко. Просто делай это, и все.

— Ты снова со мной на «ты»?

— Что ты имеешь в виду?

— Чуть раньше ты назвал меня «отец Дэниэлс».

— Это для Готшалька. Я думаю, он ожидает, что Швейцарская Гвардия ведет себя учтиво по отношению к представителю высшего начальства Ватикана.

— Высшее начальство? Я?

— Ты глава Святой Инквизиции…

— Глава и единственный член.

— Все равно.

— Хорошо.

Дюран изучает мое лицо. Зрелище, должно быть, так себе.

— Тебе не удалось поспать?

— Не очень. Недолго. А вы как?

— Мы считаем, что лучше следовать местным обычаям.

— То есть, вы будете спать ночью и работать днем?

— Да.

— Наверна, я тоже должен приспособиться?

— Это необязательно. Но было бы неплохо.

— Нам будет сложно привыкнуть к нашему нормальному ритму, когда приедем в Венецию.

Дюран пристально смотрит мне в глаза, прежде чем едва слышно ответить:

— Мы не едем в Венецию.

Мне хочется спросить его, что это значит, но он открывает дверь и мы входим в кабину, где собрались остальные члены нашей группы.

Все сидят так, как будто это обычная передышка во время работы. Как будто со смертью несчастного Греппи в будничной жизни команды ничего не изменилось.

Сержант Венцель методично точит лезвие своего охотничьего ножа. Егор Битка возится со своим бесполезным полевым радио. Марсель Диоп читает книгу, обернутую в зеленую ткань, а Карл Бун и вовсе зашивает носок.

Не хватает лишь Адель.

Я как раз собираюсь задать вопрос, когда Дюран подает мне знак взглядом, указывая на телекамеру за своей спиной. Она прикреплена к потолку и направлена прямо в тот угол кабины, где располагается наша группа.