Чтение онлайн

— Готшальк гордится тем, что он делает. Он считает себя святым.

— Да, возможно, и другие святые прежних времен вели себя примерно как он, а сейчас стоят в алтарях с нимбом и ангельским взором.

— Скажи, Поли.

— Вы поклялись ей в том, что отомстите за нее. И Готшальк это знает. Не знаю, как, но он это точно знает. Пусть даже он ведет себя, как паинька, но будь я бы на вашем месте, я бы не поворачивался к нему спиной.

— Я запомню твой совет. Хорошо, сержант Венцель высказал свое мнение. Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Бун кивает.

Он немного мешкает перед тем, как заговорит. Вздыхает:

— Хорошо. Я вам расскажу, что я думаю. Я говорил вам о том, что я видел в подземелье в руинах Остии. Надпись на стене. Это было по-гречески. Какой-то образованный, утонченный грек. Его почерк говорил о хорошей выучке, но он едва находил в себе силы, чтобы легонько нацарапать буквы на штукатурке стены в камере. Я уже говорил вам, что это была тюремная камера? Возможно, этот человек написал это перед тем, как его повели в суд. Я не великий археолог, но как эпиграфист у меня есть некоторый опыт. Судя по форме некоторых букв, по их расположению…

— Ближе к делу, — бурчит Диоп.

— Ну ладно. Я… Мне удалось определить, когда был написан этот текст. Он не может быть более ранним, чем первый век нашей эры. Практически наверняка он относится к первой половине века.

— Первая половина первого века… То есть, это мог быть современник Христа…

Бун смотрит на меня.

— Именно, отец Джек. Хотите знать кое-что еще? На основании некоторых особенностей грамматических конструкций, а также некоторых диалектизмов… Простите, не хочу показаться занудой… Но ряд причин заставляет меня думать, что эти строки написал мужчина происхождением с Ближнего Востока. Очень вероятно, что из Сирии.

— Почему ты говоришь «мужчина»? — спрашивает Диоп. — Разве это не могла быть женщина?

— В первом веке? Очень вряд ли. Да и почерк мужской. Как и использование личного имени.

— Хорошее дедуктивное расследование, — подытоживает Дюран.

— Правда?

— Ты нам до сих пор не поведал ничего такого, чего мы еще не знали, — перебивает Диоп. — Скажи лучше, что было написано на той стене. Ты, наверное, уже рассказал капитану…

Дюран качает головой:

— Нет. Мне он тоже ничего не сказал. Я в курсе, что была надпись, но до сих пор ничего не знал о дедуктивной работе Карла.

— И тем более, о том, что там написано, — говорит Бун.

— Ты собираешься рассказать нам или хочешь мучить нас и дальше? — фыркает Диоп.

— Сейчас расскажу. Эта надпись была оставлена человеком, который называл себя Савл.

— Кстати, — смеется Диоп, — интересно, что случилось сейчас с так называемым «избранным народом». Может быть, их спас Израиль и теперь они без конкурентов выращивают грейпфруты и ананасы? Международный рынок, конечно, уменьшился, но…

— Ты перестанешь, Марсель?

— К вашим услугам, mon capitaine. [77]

— Продолжай, Карл. Мы больше не будем тебя прерывать.

— Спасибо, капитан. Я говорил о том, что надписи были оставлены человеком по имени Савл. Там были некоторые цитаты из Ветхого завета, которые мог бы помнить наизусть только человек очень образованный.

— Почему наизусть? — спрашивает Диоп.

— Потому что книги в то время были очень редкими и очень дорогими. Книга — это не такая вещь, которую заключенный мог бы держать в камере. И потом, в этих цитатах были отклонения, которые показывали, что автор граффити их выучил на память, но кое-где ошибся. Но что важно, так это содержание этого текста. Я до сих пор его помню.

— Без ошибок? — поддевает его Диоп.

Бун не отвечает ему. Он смотрит на потолок, затем закрывает глаза и начинает читать:

— Грянет время черных рассветов, когда небо закроет, как саваном, Землю, сделав ее могилой для сынов человеческих, и жестокое солнце будет ослеплять тех немногих, кто будет влачить свое существование в грязи и во льду. Те дни многие назовут «концом времен», потому что будет казаться, что двери ада уже поглотили землю, и большая вода лишится жизни, а великие леса станут лишь пеплом. Могущественный ветер смешает возвышенности и равнины, волоча с собой пыль, в которую превратятся народы и страны. И придут другие, требовать себе Землю, те, которые также дети Бога, но не сыны человеческие…

Диоп кашляет:

— Да, ну хорошо… Всего лишь пророчество, которых у нас были тысячи. Предок Нострадамуса, только не такой удачливый. Может быть, его и в клетку-то посадили, потому то он всем надоел своими пророчествами.

Бун качает головой:

— Имей терпение. Вы еще не слышали самую интересную часть того, что ты сам назвал пророчеством, потому что я-то не использовал этот термин.

— Ну хорошо, послушаем. Все равно нам больше нечего делать.

— Я видел, как огромные Левиафаны из железа поднимаются из моря, чтобы отрыгивать огонь на города людей. Я видел стрелы в небе, такие огромные стрелы, что человек не мог бы обнять их древко, и эти стрелы несли огонь в более далекие города. И меж криком и плачем поднималась в небо черная туча, которая разливалась в голубом небе, как жертвенный дым, и закрывала горизонт навсегда. Я видел, и как сыны Господа, но не сыны человеческие объявляют, что они владеют Землей, и никто не был в состоянии им противостоять. И вот, Бог установил…

Бун закрывает рот.

— И что? — переспрашивает Диоп.

— И ничего. Текст на этом заканчивается.

— Как, ничего больше? Даже указания вроде «продолжение — в следующей камере»?

Дюран поднимает руку:

— Хватит уже, Марсель, прекрати.

Бун качает головой:

— Нет. Марсель прав. Это я должен прекратить. Сейчас пора решить, что нам делать, а не возиться с бредом старика тех времен. Простите меня.

Он поднимается, похрустывая коленями. «Старик» для тех времен ничего не значит. Я знал мужчин и женщин, которые в тридцать были уж изношенными, истощенными. Без зубов, с седыми или совсем выпавшими волосами. Наш мир — это мир, который не прощает. И, наоборот, я знал одного восьмидесятилетнего, который был старше, чем катакомбы святого Каллиста, а казался на двадцать лет моложе своего возраста. Тощий и жесткий, как проволока, авторитетный, суровый.

Алессандро Мори.

Великий убийца.

Он послал за священником на смертельном ложе. Его прислужники вышли за пределы территории Совета и схватили первого священника, которого смогли найти.

Меня.

Меня вели под конвоем, как заключенного. Ничего не сказав о том, почему меня схватили и куда ведут.

Пока мы пересекали рынок, люди расступались, отводя взгляд в сторону. До того как пришли отряды Церкви, народ находился под тяжелым гнетом. Никто не задавал вопросов. Никто не поднял головы.

Меня довели до металлической двери, чуть менее тяжелой, чем та, что стояла на выходе из катакомб. За этой, которая открывается в ответ на пароль, есть еще две других, каждую из которых охраняет группа вооруженных людей.

В кварталах так называемого «Совета» воздух лучше, потому что вентиляция и кондиционеры содержались в исправном состоянии и постоянно проверялись. Не так, как в других районах, где люди, особенно больные, часто умирали из-за грязного, сырого воздуха. А здесь, за тремя дверями, дышалось легко. И было достаточно тепло.