Чтение онлайн

– К-конечно, госпожа… – поник охотник, понимая, что не имеет права сказать ничего против.

– Свайн, – Ингунн обратилась к своему хускарлу, что держался верхом неподалеку. Тот сразу поднял голову, дожидаясь приказа. – Поезжай со мной.

– Конечно, конунг, это моя обязанность. – согласился хускарл Свайн.

Ингунн пришпорила жеребца и соскочила с дороги в гущину. Хускарл поспешил за ней, он не успевал за новой резвой лошадью конунга, ибо сам остался на фьеллском скакуне. Всадники проносились мимо высоких красных стволов сосен, густых пихт и старых раскидистых елей, что закрывали собой дневное небо. Ингунн очутилась на поляне лютиков. От стука копыт разлетелась стая синиц, засиживающаяся среди травы. Грозно закаркали вороны на ветвях сосен. Меж вечнозеленых вершин кружил сокол, он стремительно опустился и обхватил когтями перстную рукавицу сокольничего, рядом с которым стоял старший охотник, проводник по лесу и несколько подручных.

– Ингунн! – дружественно поприветствовал Тургер.

Он вышел навстречу конунгу и придержал коня, чтобы повелительница спешилась.

– Тургер, рада тебя видеть, – слегка ухмыльнулась Ингунн и пожала старшему охотнику руку. – Как идут дела?

– Мы загнали медведя и ранили в артерию, на земле много крови, – Тургер указал на окрашенную траву и набрякшую землю. – След ведет в овраг. Там, за одной из ложбин, есть пещера, рев косолапого доносился оттуда последние полчаса, сейчас он затих, наверняка сил осталось совсем мало.

– Вы предоставили мне бессильного медведя и еще пожелали, чтобы я оставила его в качестве трофея? – возмутилась Ингунн.

– Простите, конунг, не хотел оскорбить вас.

– Мой отец бы повесил за подобное снисхождение. Я – не он, поэтому отделаетесь предупреждением.

– Простите, верховная властительница, если вы не желаете, то… – попытался исправиться Тургер.

– Не нужно извинений. Я помогу добить зверя, но трофея не возьму, оставите его себе, повесите голову на стену, а из шкуры сделаете новый плащ.

– Как прикажите. – согласился Тургер.

– Я спущусь здесь, а вы разделитесь и обходите овраг, чтобы не дать медведю отступить. Мало ли, у него второе дыхание откроется. Свайн, – конунг обернулась к своему телохранителю. – Ступай с Тургером.

Хускарл согласно кивнул. Старший охотник подошел к своей лошади и отстегнул лук со стрелами в колчане из черной шкуры северного лесного волка. Он протянул колчан конунгу, затем повел часть людей за собой, а часть – отправил под командованием сокольничего.

Ингунн спустилась в овраг, пробиваясь через плотные заросли крушины, волчьего лыка и кедрового стланика. В самой низине чернело округлое отверстие пещеры под обвалившимся склоном кряжа, уходящего вглубь леса. Из каменистого склона торчали извитые корни, обрамляющие подход к пещере, словно церемониальная арка.

Ветви сгрудившихся деревьев стали раскачиваться от играющего ими ветра, отчего ссыпались на землю кухты. Ингунн накинула капюшон, чтобы снег не налипал на глаза, и пригнулась, подбираясь все ближе к пещере. Полость не сильно углублялась в землю, но конунг по-прежнему не видела медведя. На миг ей показалось, что он мог притаиться где-угодно, спрятался среди травы и стал дожидаться, чтобы непутевые охотники сами бросились в его логово, которое он знал, как свои пять пальцев на лапе. Хрустнула ветка. Звук быстро разнесся по округе благодаря ветру. Ингунн натянула стрелу и всматривалась в кусты, выискивая в них хищника. Для своих исполинских размеров бурые медведи весьма умело притаивались. Звери в здешних лесах охотились и убивали куда дольше, чем это делали люди.

Зашелестела листва на склоне холма у оврага. Из зарослей показалось два кроваво-красных глаза. Ингунн собралась выстрелить, оттопырила локоть правой руки и задержала дыхание, но сомнение заставило ее промедлить. У медведей не бывало красных глаз, тем более они не светились так ярко даже в лунном свете.

Из кустов показалась голова, а за ней – остальное тело. Из-за плохого освещения и падающего с ветвей снега Ингунн не могла рассмотреть зверя, но определила, что цвет его шерсти – красно-рыжий, цвет киновари. Когда конунг скинула с макушки капюшон, то зверь крутанулся и юркнул обратно в чащобу, затерявшись там навсегда.

Наступил миг покоя, миг настолько тихий, что стало слышно, как снег ложился на одежду, волосы и землю под ногами. Ингунн ослабила натяжение тетивы и закрыла глаза, подставив лицо снежинкам. Холодные пушинки ложились на лицо и тотчас таяли, каплями стекая к губам. Щеки конунга окрасил румянец. Покой прервал рев разъяренного медведя.

Ингунн открыла глаза и собралась отпустить стрелу, но ее с головой накрыла тень свирепого хищника, выползшего из пещеры. Медведь махнул когтистой лапой и чуть было не вспорол правительнице севера живот, но свистящая стрела, выпущенная откуда-то сбоку, поразила его в плечо. Хищник ощерился и взвыл пуще прежнего, брызжа слюной и кровью. Существо было действительно огромным, удивительно, как ему удалось спрятаться в пещере, где, казалось бы, не было для того достаточно места. Темно-бурый кадьяк встал на задние лапы, вытянувшись во все свои два с половиной метра, и навалился на Ингунн. Девятисоткилограммовое тело практически придавило ее, но конунг успела отбежать и наспех выстрелить. Стрела вошла неуверенно и лишь слега повредила шкуру, не достигнув мышц.

В спину медведя вонзилось еще несколько стрел. В овраг спустилось пять охотников, вооружившись копьями: «Эй! Сюда! Эй, ты!» – кричали они, пытаясь привлечь внимание крупного хищника. Но медведь был непреклонен, он продолжил напор на беззащитную в его глазах женщину. Зверь был тяжело ранен, его множественные раны кровоточили, но дух оставался несломленным. Медведь готов был бороться до последнего вздоха.

– Назад, Ингунн! Отползи назад! – кричал Тургер.

Ингунн медленно отползала, держа в руке лук, что казался щепкой на фоне всесильного северного повелителя лесов. Медведь встал на четвереньки и побрел на белокурую женщину, каждый шаг давался ему тяжело, бежать кадьяк уже не мог. Ингунн уперлась в ствол широкого дерева, дальше отступать ей было некуда, она нащупала меч в ножнах, готовясь отбиваться.

На выручку поспешили охотники и хускарл Свайн. Они копьями кололи спину зверя, превращая ценнейшую шкуру в решето. Зверь вновь встал на задние лапы и одним махом выбил пару копий из рук людей. Следующим ударом кадьяк повалил на землю сокольничего, а громким ревом заставил атакующих его отступить подальше. Сокольничий попытался отползти навзничь, но тяжелые лапы придавили его ноги, переломав кости.

Ингунн выхватила Осколок Хургун. Лезвие меча блеснуло синевой, зажглись руны на поперечине. Воительница вонзила меч в толстую медвежью шею. Мех окрасился в красный. Ингунн вынула лезвие – кровь забила ключом. Зверь слегка приподнялся, а затем рухнул на обездвиженного сокольничего. От падения столь тяжеловесной туши в воздух поднялись снежные завихрения. Какое-то время ничего не было видно, затем снег вновь осел наземь.

Ингунн села на колено и оперлась на меч, вонзенный в землю. Правительница переводила дыхание. Ее окружили слуги, опрашивая о самочувствии, и лишь старший охотник Тургер подобрался к лежащему медведю, чтобы убедиться в его кончине. Кровь перестала сочиться из ран. Остановилось дыхание. Зверь был действительно мертв. Тургера это ни радовало, ни печалило. Из-под мохнатой туши выглядывала неподвижная кисть сокольничего.

– Шкура испорчена, но сохранившейся части хватит на два плаща, а мясом мы прокормим целый город. Как раз к пиру, – сказала Ингунн, встав рядом со старшим охотником. – Почему ты так печален? Это была великолепная битва, достойная песен скальдов! Давно я не была так близка к смерти, боги устроили мне достойное испытание.

– Сокольничий Буссо погиб, он был славным парнем. Я знал его пять лет. – тихо проговорил Тургер.

– Он погиб в битве! Это величайший дар для каждого истинного фриссера! Бог морозов уже направил его храбрую душу в царство Лютой Стужи! Память о нем навечно укорениться в бессмертных льдах. Кто был отцом Буссо?

– Гримвинд. – печально ответил Тургер.

– Слава Буссо Бесстрашному, сыну Гримвинда! – выкрикнула Ингунн, пронзив мечом воздух над головой.

– Слава Буссо Бесстрашному, сыну Гримвинда! – яростно скандировали остальные. В голосах смешалась гордость, радость, зависть и толика горести по ушедшему.