Чтение онлайн

— Но, принц, здесь нет противоречия. Усвоив это, вы снова обретете душевный покой.

— Не понимаю!

— Что вам внушает уверенность в истинности жизни, которую вы наблюдаете, ваше высочество?

— Но…

— Истинна только сама жизнь, и она вечна. А вот Мадхав, пандит или принц — это всего лишь формы, которые мы способны воспринять нашими чувствами. Дом, книги, страх смерти — это игра наших восприятий.

Страх смерти, мои муки — просто игра чувств! Блаженство объятий Мукулики — игра чувств, и укоры совести наутро после той ночи — тоже! А боги и асуры, а война — что это, всего лишь игра чувств? Ради чего же изнурял себя жертвами, во имя мира святой Ангирас? Зачем тогда Кача, рискуя жизнью, отправляется добывать секрет сандживани? Если весь мир, живой и неживой, в котором мы обитаем, если и радость, и боль жизни — всего только мимолетная игра чувств, обман, иллюзия, отчего же я так страдаю при виде слабеющего тела короля Нахуши? Человеческое тело тленно, но не может оно быть плодом игры чувств. Острое наслаждение и томительная боль могут забыться с течением времени, но они же были и были подлинными — пока длились! Голод — голод тоже бывает настоящим и по-настоящему убивает человека.

Пандит с видимым наслаждением читал мне прекрасные строки из мудрых книг, тонко истолковывал понятия добродетели, долга, любви, вечности. Я слушал его с безразличием — не за этим я сюда шел, не этих ответов ожидал на неотвязные вопросы.

Мадхав почувствовал мое настроение и приуныл. Желая сделать ему приятное, я согласился отобедать в его доме. Потом я снова отправлюсь во дворец…

Мадхав мне говорил, что его старший брат писал стихи. Он добился славы, но тут скоропостижно умерла его молодая жена… Поэт все бросил и отправился странствовать по святым местам. Значит, подумал я, философия ученейшего пандита не помогла и брату Мадхава, значит, она по самой сути расходится с реальностью жизни.

На веранде Мадхава ожидала его маленькая осиротевшая племянница. Девчурка была прелестна — блестящие кудри, искрящиеся глаза, изящно очерченный рот. При виде нашей колесницы она замерла — ну точно бабочка, присевшая на цветок. Но тут же сорвалась навстречу нам. Она повисла на шее Мадхава, потом строго глянула в мою сторону:

— Кто он?

— Ты должна сначала поклониться, Тарака!

— Разве он бог? — с любопытством спросила девочка.

— Он принц.

— Кто это — принц?

Мадхав не сразу нашелся что ответить.

— Видишь, — терпеливо начал он объяснять, — вот эта колесница, кони и вообще все вокруг — всем этим владеет он. Поэтому он принц.

Тарака подумала, сложила ладони перед грудью и низко склонилась передо мной.

— Приветствую тебя, принц!

Был бы я художником, я бы именно так изобразил Тараку — в грациозном поклоне, с выражением сосредоточенности на милом личике.

— Приветствую тебя, Тарака, — ответил я на поклон.

— Принц, — серьезно сказала Тарака, — ты не можешь дать мне одного коня? Для свадьбы.

— Чья свадьба? Твоя?

— Да нет же! Моей куклы!

— Когда ты выдаешь ее замуж?

— Послезавтра.

— А кто жених?

— Жених?

Тарака явно не подумала о женихе. Она с надеждой посмотрела на Мадхава.

Мадхав покачал головой — жениха у него на примете не было.

— Я дам коня на свадьбу, — пообещал я. — Но как быть с женихом?

— Как быть с женихом? — Тарака погрузилась в глубокое раздумье. Вдруг ее осенило — А может, ты будешь женихом, принц?

Мадхав тихонько фыркнул, но тут же метнул быстрый взгляд в мою сторону — не оскорбила ли меня детская болтовня? Я с трудом сохранял серьезность, ибо мое воображение уже нарисовало мне картину свадебного шествия: разодетую куклу, а рядом с ней здоровенного Яяти — в старом плаще Мадхава!

Мы отправились обедать. Мне не хотелось разрушать очарование дня. Я услал возничего, приказав вернуться за мной на заходе солнца, чтобы я мог провести весь день с Мадхавом и Таракой. А на ночь я отправлюсь во дворец.

Мадхав дал мне почитать стихи своего брата. Там оказалось множество прекрасных стихов о море. Мне сначала понравилось одно — о море в бурю, где поэт сравнивал пенные буруны со взмыленными гривами бешено скачущих коней.

Однако потом мое внимание привлекли другие стихи о море:

Зачем вы яритесь, о бурные волны? Сегодня вы сушу тесните, но завтра судьбы колесо повернется. Судьбы начертаниям каждый покорен. Рассыпавшись в брызги, уйдете вы с суши и в море с другими волнами сольетесь. Когда нас ласкает судьба, нам не должно гордиться, в годину же горя не должно роптать. Мы — люди. Грядущее скрыто от нас.

Я взялся за другую пальмовую дощечку: стихи о любви.

Мукулика… За что я был так холоден и груб с ней наутро? Разве она повинна в том, что я терзался чувством вины?

Прощаясь с Мадхавом и усаживаясь в колесницу, я все продолжал размышлять о только что прочитанных стихах. Колесница помчала было в сторону дворца, но — неожиданно для меня самого — я велел возничему остановиться. Я намеревался провести ночь во дворце, рядом с отцом, но сейчас я был не в силах отправиться туда… Стыдясь, я почти шепотом сказал:

— В Ашокаван. Мне нездоровится.

Моя опочивальня была убрана свежими цветами, светильники, наполненные маслом, лили золотистый свет. Как странно. Ведь я предупреждал Мукулику, что на ночь останусь во дворце.

В опочивальню вошла Мукулика с кувшином вина. Налив вино в узорчатую чашу, она с поклоном подала ее мне.

— Я полагал, что королева не велит…

— Ваше высочество, я служу вам, и ваши желания — закон для меня.

— Отлично. Но разве я сказал, что буду ночевать в Ашокаване?

— Нет, ваше высочество.

— А между тем ты приготовила опочивальню!

— Я исполняю желания вашего высочества. Ведь вам хотелось здесь провести ночь…

…Я будто раздвоился и жил в постоянном разладе с невидимым двойником.

Уступив соблазну, я делал первый шаг к пропасти — к освобождению от долга. Свобода, счастье — я упивался ими. И в то же время понимал, что пал.

Однажды вечером, когда мы с Мадхавом возвращались с представления, меня разыскал гонец министра: отец пришел в сознание и пожелал видеть меня.

Я ринулся в отцовские покои.

Отец был слаб и бледен — мне вспомнилось солнце в миг затмения, — и я собрал все силы, чтобы не показать, как потрясен я его видом.

Отец протянул мне руку. Ему понадобилось сделать немалое усилие, и я почувствовал, что из моих глаз вот-вот прольются слезы. С самого детства я привык искать опору в этой руке, всю жизнь она была моим щитом, моей надеждой. И вот теперь…

По знаку отца и первый министр, и челядь покинули покои. Мы остались наедине. На низеньком столике, у изголовья стояли кувшин с вином и чаша.

Отец глазами показал на кувшин.

Я налил вина на дно чаши, но отец сделал знак, чтобы я долил до краев.

— Мне многое нужно сказать тебе, сын. Вино укрепит мои силы.

Я наполнил чашу и поднес ее к губам отца. Сделав глоток, он долго лежал с закрытыми глазами, а когда открыл их, мне показалось, что он выглядит освеженным.

Отец взял меня за руку.