Чтение онлайн

Я уже видела все это: торжественный обряд коронации Яду. Когда по обычаю молодого короля обрызгивают водой семи рек Арияварты, он оставляет Львиный трон и простирается у моих ног. Слезами радости орошаю я голову любимого сына, и тогда отец возглашает:

— Свершилось!

Тут неверными и робкими шагами приближается ко мне Яяти и, пав на колени, умоляет:

— Прости! Я причинил тебе столько горя…

Кто я? Где я? Рай это или ад?

Яяти. Сын короля Нахуши, властитель Хастинапуры, супруг Деваяни.

Кто такая Деваяни? Я с ней ничем не связан.

Нет, связан. Она мой враг еще по прошлым жизням. Она и в этой жизни ввергла меня в ад.

Но разве я в аду? Какие глупости приходят мне на ум! Здесь рай, и я уж не помню, сколько лет вкушаю райское блаженство.

Сколько лет? Восемнадцать, кажется. А может быть, восемнадцать тысяч лет я наслаждаюсь райской жизнью, принимаю напиток бессмертия из рук небесных танцовщиц и под древом, дарующим исполнение желаний, стоит мое ложе. Я провожу на нем и дни и ночи, почти не замечая, с кем делю его. В один прекрасный день супруга самого Индры раскроет мне объятия.

Сама Индрани. Индрани, из-за которой так страшно проклят был король Нахуша. «И дети короля Нахуши, и дети детей его…»

Я сын короля Нахуши, но я счастлив. Мой брат Яти убежал в леса, скитался в одиночестве, пока не лишился разума. А я купаюсь в море счастья, и все мои печали пошли ко дну.

Нет, не все. Осталась память о Шармиште. Где она, что с ней, с моей Шармиштой? Всего вина на свете не хватит, чтобы смыть воспоминания, всей крови, пролитой на охоте, мало, чтобы залить их… Я помню о Шармиште даже в объятиях умелых чаровниц.

Не знает счастья Яяти. Нет, не знает.

Но что такое счастье? И что — несчастье? Я не могу понять, счастлив ли я или нет. Я — прежний Яяти или стал иным? Кто я такой? Зачем я? Где я?

Солнце светит или яркая луна? А может быть, вокруг темно?

Я больше ничего не понимаю, — может быть, я схожу с ума?

Рядом с ложем — кувшин вина. После того как не стало Мадхава, это — мой единственный друг. Надежный друг, мы никогда не расстаемся. Любимый друг, он ограждает меня от бед.

Но что это? Откуда? Откуда эти ведьмы? Их много, они закружились в танце, кривляясь, дергаясь… О боже, ведьмы ногами топчут трупы юных дев… И распевают песню! Какая ж это песня, она похожа на шипенье разъяренных кобр. Ведьмы дуют в небо, и гаснут, один за другим гаснут светильники звезд, все погружается во тьму.

Что они натворили? Возвестили конец света… Но они приближаются ко мне! Одна, оскалив зубы, страшно хохочет прямо мне в лицо.

— Узнал меня! — визжит она. — Ведь ты нас знаешь, меня и моих сестер! Мы так старались развлечь тебя получше, а ты нас даже узнавать не желаешь?

Из-за ее спины выскочила другая, длинная и тощая, она корчит рожи, тянется ко мне руками и сюсюкает:

— Давай позабавимся, ну давай же… Я тебе за это буду молоденьких приводить, красивеньких, одна другой краше! Выбирай, какую хочешь?

Ведьма разжала кулак — на ее ладони лежат ракушки… Не ракушки — глаза! Глаза Мадхави, глаза Тараки, глаза, глаза, глаза!

— Поиграем в глазки! — хихикала ведьма.

Я, наверное, кричал.

Сейчас все тихо. Никого нет. Опустевший кувшин, пустота в голове и в сердце.

Пустота вокруг меня, пустота внутри. Душа, как подстреленная птица, бьет крыльями, пытается взлететь, но, срываясь, падает, падает в пустоту.

Плещется винное море, в котором я сладостно утопаю, шепча каждой новой волне:

— Глубже, унеси меня глубже… На самое дно, где тихо, совсем тихо…

Тишину нарушил неясный звук. Где-то занималось утро и пели птицы. Я долго вслушивался.

— Пора, ваше величество, — послышался голос.

— Что пора?

— Пришла пора.

— Чей это голос? Чему пришла пора? Бог смерти Яма зовет меня? Не может быть! Посланец бога смерти ошибся. Эй, уходи! Иди за дряхлым старцем, по чью душу тебя послали! Зачем ты явился в Ашокаван? Я король Яяти, властитель Хастинапуры, мне еще не пора, о нет! Разве может так скоро наступить моя пора! Я еще молод, мое тело еще не утолило жажду жизни, уходи!

— Пора, ваше величество, пора вставать!

Я рассмеялся. Это же Мукулика, а я было принял ее за посланца самой смерти!

— Так что, пора? — спросил я.

— Да, ваше величество.

— Какой прекрасный вечер. А роза есть?

— Да, ваше величество.

— Свежа ли?

— Едва раскрывшийся бутон.

— Налей вина и подай мне одеться! — приказал я Мукулике.

Я подошел к окну.

Как описал бы поэт благоухание и прелесть этого вечера? Небо на западе окрасилось в винный цвет, будто солнце, не допив дневную чашу, расплескало остатки по небосклону…

Вино, охота, женщины — все остальное тлен. Пока они существуют, мужчина счастлив.

Вино помогает ему порвать оковы нравоучений и жить свободно, не думая на каждом шагу, не преступает ли он границу между добром и злом.

Охота — в этой жизни есть только один настоящий выбор: быть или охотником, или дичью. Сильный становится охотником, слабый ищет себе оправдание, болтая о добре, невинности, жертвенности. Но жертвенный огонь — это ведь погребальный костер жертвы. Красивая женщина — всего лишь живая игрушка для утоления минутной страсти. Олень — это пища, которую всевышний создал для охотника.

Правда, женщина может дать мужчине и забвение, даруемое вином, и упоение победы, знакомое охотнику.

Я снова поднял глаза к небу, но закатные краски уже померкли, и тьма поглотила мир. Неостановимое время стерло яркость небес, как стирает оно все…

Мне больше не хотелось смотреть в окно. Я отвернулся и снова рухнул на ложе. Мукулика, уже подавшая мне платье, засуетилась, не зная, что ей делать. Да неужели эта пожилая женщина — Мукулика? А ведь это она меня впервые посвятила в тайну влечения, дала изведать мне всю сладость этой тайны. Куда девалась та Мукулика, откуда эта рыхлая старуха?

Завтра и я стану таким…

Вчера, сегодня, завтра. Куда ушел вчерашний день, наступит ли завтрашний — что толку размышлять об этом? Тлен. Единственное, что существует на самом деле — вот этот миг. Я восемнадцать лет прожил в сиюминутности. Я остановил вином и наслаждениями бешеное вращение Колеса времени. Оно не движется, и я знать не желаю ни прошлого, ни будущего.

Мукулика. Прогнать Мукулику, чтобы ее не видеть больше? Нет, это трудно сделать: она и райское блаженство моей жизни связались воедино.