Чтение онлайн

И тогда, угрожая мне карой святого Шукры, Деваяни взяла с меня клятву.

— Согласен, — вынужден был сказать я. — Я больше никогда к тебе не прикоснусь.

Наголову разбитый, покинул я покои королевы.

С чем я остался в жизни? С постыдными воспоминаниями о том, как предал я Шармишту? Ни Деваяни, ни Шармиште я не дал счастья. Одна оттолкнула меня своей холодностью. Вторую я погубил своею любовью.

Не касаться Деваяни? Я ее видеть больше не желаю!

Покинув Хастинапуру, я навеки заточу себя в Ашокаване.

Приказав подать колесницу, я направился было в Ашокаван, но по пути мне вспомнилась Мукулика. Мукулика и ее гуру. Я припомнил старый монастырь недалеко от театра. Обращусь к гуру за помощью, подумал я. Может быть, его слово избавит меня от мук.

Колесница остановилась перед монастырскими вратами.

Мукулика была изумлена моим появлением среди ночи и попросила немного обождать.

Гуру выглядел именно так, как подобает старцу, умудренному и книгами, и размышлениями о сути сущего. Лицо его показалось мне знакомым, но вспомнить, где я мог его видеть, мне не удалось.

Да и нужды в том не было — я спешил рассказать мудрецу о своих душевных муках. Но прежде всего я просил у него прощения за неурочный приход и за то, что явился нетрезвым в обитель мудрости.

Выслушав меня, гуру рассмеялся:

— Ваше величество, вы уже на полпути к познанию душевного покоя. Жизнь человека, земная юдоль, исполнена страданий и страха перед смертью. Бог сотворил лишь два средства для облегчения мук жизни…

— Что это за средства?

— Вино и женщины.

Пораженный, я едва осмелился спросить:

— Но разве пьянство не считается пороком?

— А что такое порок? И что есть добродетель? И добро и зло есть представления, рожденные рассудком человека. Мудрец их понимает на свой лад, глупец — на свой. Истинны только наслаждение и страдание. Все остальное — майя, игра теней. Порок и добродетель есть понятия, а не реальность, игра человеческого ума. Вы спросили о пьянстве, ваше величество? Мои последователи проходят обряд посвящения вином.

Мне казалось, будто все это сон…

— Ваше величество ищет душевного покоя? Любая из небожительниц моей обители готова подарить его вам. Благоволите выбрать…

Гуру поднялся с места. Как завороженный, последовал я за ним. Но странное чувство падения — как во сне, когда падаешь и падаешь с кручи в бездну, с начала творения не освещавшуюся солнцем, — томило мою душу.

Я возвращаюсь в Хастинапуру, возвращаюсь той же дорогой и в той же тревоге, что когда-то. А миновало восемнадцать лет.

Ничто не изменилось — ни дорога, ни придорожные деревни, ни леса. А я? Та ли я Шармишта, какой была восемнадцать лет назад? О нет, совсем другая. Та Шармишта была женой и возлюбленной, хоть и прижимала к себе младенца. Она и тогда была матерью, но теперь она только мать. Столько лет мои мысли занимало только одно — не грозит ли что моему Пуру?

Люди святой жизни и высоких помыслов — Кача, Яти, Ангирас — тревожатся мыслями о том, что будет со страной, если обретет Шукра великое могущество. Меня такие вещи не занимали, мне ведом был один страх — за Пуру. Вот и сейчас — где Пуру? Отправится ли он в Хастинапуру с победоносным принцем Яду? Пуру стал так похож на короля, что сходство просто бросается в глаза. Если заметит Деваяни…

Со мной охрана. И Алака тоже со мною. Эта девочка, чьи волосы отливают золотом, влюблена в Пуру, хотя всячески старается скрыть свое чувство. Но если раскрывшийся цветок и скрыт от глаза, он выдает себя благоуханием. Алаке так хотелось сопровождать меня! Она смелая девочка, но пугается наступления темноты, потихоньку утирает слезы, и это трогает мое сердце. А потом я до утра ворочаюсь без сна: вспоминаю прошедшие восемнадцать лет, год за годом оживают они в моей памяти, начиная с той страшной ночи…

Ночь, исполненная жути. Мадхав оставил меня у храма, совсем одну в гремящей тьме, под струями холодного дождя. Совсем одну? Но ведь со мной был Пуру. Мой сын промок насквозь, не заболел бы…

Я ненавидела природу — а за что? Пронизывающий ветер, черное небо, потоки ливня, грохот грома, вспышки молнии — что им до меня? Если сердце человеческое жестче камня, к чему надеяться, что у камня есть сердце. Деваяни хотела извести меня. Если бы не отвага короля, жизнь Шармишты оборвалась бы в том чулане.

Это правда, правда, король спас мне жизнь, но как он мог бросить на произвол судьбы свою Шармишту? Почему он не сказал мне: Шармишта, мне не нужно королевское величие, мне нужна одна ты! Я бы с легкостью все вынесла после таких слов!

Я все равно не допустила бы, чтобы король из-за меня оставил Хастинапуру, но слова любви укрыли бы меня и от дождя и от холода…

Однако Шармиште не было суждено такое счастье…

Не знаю, сколько прошагала я в ту ночь, не знаю, откуда взялись у меня силы, спотыкаясь, брести через ночной лес, с сыном на руках. Принцесса Шармишта, избалованная с детства, принцесса, которую носили в паланкине, чьи ноги привыкли ступать по мягким коврам, продиралась сквозь колючие заросли, убегая из Хастинапуры, едва не ставшей ее могилой. Больше не дочь короля Вришапарвы. Больше не возлюбленная короля Яяти. Просто мать с младенцем на руках. Крохотной, трепетной жизни суждено было расцвести величием, и во имя этого мне предстояло жить.

Утро застало меня у маленького деревенского храма. Я спасла сына, но что мне было делать дальше? Куда идти? Вернуться в отчий дом? Отец и мать обрадуются, увидев внука, но что с ними будет, когда они узнают, кто отец ребенка и что Деваяни преследует меня? Кто сомневается, что святой Шукра может покарать и меня, и все асурское королевство?

Великий боже, разве может быть так одинок человек? Ведь мир передо мной, но во всем мире у меня есть только мой сын. Мой беспомощный Пуру.

Когда совсем рассвело, к храму пришла женщина. Едва взглянув на меня, она повела меня в свой дом. Под ее гостеприимным кровом я чувствовала себя своей и провела там четыре счастливых дня. Хозяйка дома звала меня сестричкой и обращалась со мной точно с младшей сестрой, вернувшейся домой из многотрудных странствий. Пуру беспечно резвился у хижины. Он был здоров и весел, страшная ночь в лесу не сказалась на нем.

На пятую ночь я сладко заснула на циновке, прижимая к себе Пуру. Может быть, мне снился король, его объятия… Я проснулась. Грубое движение чужой руки убедило меня в том, что я не сплю. В неясном лунном свете я увидела мужа моей спасительницы и, не помня себя, закричала:

— Сестра!

Она вбежала с зажженным светильником.

— Что случилось? Что с тобой, сестричка моя милая?

Я ответила, что мне показалось, будто по циновке проползла змея. Она позвала мужа, и они вместе заглянули во все углы, перевернули все циновки. Но как могли они найти змею, если был у нее человеческий облик?

Та ночь стала мне уроком. Принцессой или прислужницей, но я всю свою жизнь провела в дворцовых покоях, не зная, что такое мужская похоть. Теперь, не огражденная стенами дворца, я легко могла стать ее жертвой. Я поняла, что мне предстоит оберегать и Пуру, и самое себя.

Наутро со слезами благодарности я припала к ногам названой сестры моей, не зная, сведет ли нас снова судьба, и отправилась в путь.

Я шла от деревни к деревне, выбирая полузаросшие тропы, обходя стороной города, нигде не задерживаясь долее, чем на ночлег, спеша удалиться от Хастинапуры. На расспросы я отвечала, что ищу мужа, который бросил меня с грудным ребенком и ушел в Гималаи. Одни относились ко мне с жалостью, другие — с подозрением.