Чтение онлайн

Дамам, похоже, было привычней: во всяком случае, когда дракон приземлился (о, эти прыжки во время торможения!) девы не хуже десантников повыскакивали из коробчонки, и каждая точно знала, что ей делать. Так что, когда оставшиеся две служанки выволокли меня наружу, там уже было шоу: золотой трап, дорожка, лежащие ниц по обе стороны харадримки. И море вопящих, приветственно потрясающих оружием орков. Орда. И я медленно, поддерживаемая под руки, чуть не сгибаясь под весом платья, спускалась в это море — и к Ганконеру, уже ждущему внизу, учтиво протягивающему руку.

Шла, периодически взглядывая на встречающих — да, эти орки мало похожи на тех, которые когда-то давно поймали меня. Меньше напоминают людей. Груды мышц, больше человека раза в полтора, уши острые. Не лица, а морды. Впрочем, это как раз делает их приятно похожими на помесь свиньи с собакой. И видно, что они счастливы и благоговеют перед хрупким и миниатюрным на их фоне Ганконером до такой степени, что рады даже бабе, которую он с собой притащил, и часть этого благоговения достаётся и мне. Ни тени похоти в глазах, да и цацки, на меня навздёванные, отдельно от меня не рассматриваются. Но рыла агрессивные и грубые.

В конце дорожки, у здоровенного зева пещеры, встречающая делегация с хлебом-солью. Точнее, с мясом и косточками. Мне вручили цельного жареного индюка, килограммов двенадцати весом, и тут же надели на шею многорядное ожерелье из косточек. Индюка, по счастью, сразу перехватили харадримки, не забыв вытереть жир с моих рук. Индюк был а натюрель, ни во что не завёрнут. На косточки, висящие на груди, я задумчиво косилась, пока, судя по всему, глава племени толкал приветственную речь. На чёрном наречии, конечно. Ганконер, благосклонно слушавший, иногда тихонько переводил:

— Это ожерелье из костей его бабки, сильной колдуньи, — и, насмешливо скосившись, — дарит от чистого сердца, чтобы она защищала тебя из мира духов. Большой почёт, большое уважение!

Да уж, почёт немалый: по ощущению, они все кости этой бабки в ожерелье запихали, ничего не выбросили или на другие амулеты не оставили. Щедрость.

Гостеприимство распирало вождя, и он пригласил нас в пещеру. Она была размером со стадион, и в центре, над огромной ямой с угольями жарился, как мне сначала показалось, носорог. Судя по размерам. Подойдя поближе, увидела, что у туши есть пятачок и копытца. Госпадя, горный отрог, выдающийся в степь — откуда, на чём здесь такие кабаны отъедаются? Да и племя огромное… чем-то ведь живут. На вид так сытые.

Вокруг огня были настелены вонючие шкуры, и уважаемые члены племени с высокими гостями расселись вокруг. Остальные расползлись по пещере и смотрели с восхищением. Кроме меня, женщина у костра была только одна. Судя по побрякушкам и отстранённости — шаманка.

Гаконеру тут же с почтением всучили отрубленный от туши пятачок, вздетый на нож, которым его и отсекали. Видно, самая ценная часть. Облегчённо выдохнула, когда мне, на другом ноже, с любезностью протянули всего лишь зажаристую часть шеи. Мутить после поездки перестало, свежий степной воздух пробуждал аппетит, а завтракала я только позолоченным фиником. Я б расстроилась, если бы мне дали пятачок. Исподтишка посматривала на Ганконера — тот грыз его без малейшего отвращения.

С осторожным любопытством тихонько спросила:

— Ганконер, тебе не противно пятачок есть? Или ты терпишь ради дипломатии?

Красивое лицо стало очень позитивным:

— Он зажаристый и очень нежный. Попробуй, — и я с ужасом увидела, как он протягивает мне пятачок, чтобы я отгрызла кусочек.

Посмотрела не по-доброму — знает ведь, что пробовать не хочу!

— Не смею отказываться от милости владыки на глазах у подданных, — зажмурилась и укусила.

Что ж, правда нежный и зажаристый. А подданные-то да, смотрели и завиствовали.

— Будь всегда такой покладистой — не пожалеешь, — в голосе Ганконера солнечным лучом проскользнула улыбка.

Следующим блюдом праздничного обеда оказалось белёсое пенистое пиво, и его уже разливали всем в чашки из сухой, стоящей колом кожи. Да уж, кулинарят тут без излишеств. Вспомнился анекдотик про то, что зря ругают ирландскую кухню за скудость — в ней тоже можно состряпать обед из семи блюд. И это будет одна картофелина и шесть кружек пива.

— «Вино двенадцати красавиц», — прокомментировал Ганконер, — самые красивые женщины племени жуют дикий ячмень и сплёвывают в общую бадью. Под действием слюны зерно ферментируется, бродит, и получается вот это. Священный напиток. Выпей одну чашку, отказываться — неуважение.

Кисловатый, с оттенком дрожжей напиток напоминал затхлую тёплую газировку, но в голову давал будь здоров. Я и не заметила, как праздник перебазировался обратно на улицу, и народные гуляния начали набирать силу: поединки, пляски, скачки на варгах и тому подобные увеселения. Бодрости и сюрреализма пейзажу добавляли драконы, разгуливающие туда-сюда. Орки разбегались, чтобы не попасть под ноги, но не боялись их совершенно.

Мне же стоять и улыбаться было всё тяжелее, голова была как в тумане и снова начинало мутить.

— Ганконер, мне бы в холодок, я отойду ненадолго, — я не выдержала и обратилась к нему, не уверенная, что это уместно.

Но нет, он спокойно оторвался от беседы со старейшинами и повел меня в пещеру, в какой-то отнорок, в котором по стене стекала холодная, ломящая зубы вода. В прохладе я поотошла, но сразу возвращаться не хотелось.

— Тут можно где-нибудь подышать в сторонке?

Он молча вывел из пещеры, и мы двинулись наверх по какой-то тропочке, с краю поросшей гривастым диким ячменём. В моей сбруе подъём давался тяжело, и под конец Ганконер чуть ли не тащил меня. Но со скалы, на которую мы забрались, вид открывался чудесный, и дышать здесь было легко. Такой простор, такая воля открывались отсюда! Вот она, свобода, беги на здоровье! Ага, в этом платье. Да хоть в каком — без Темнейшего я тут буду не высокой гостьей, а шашлыком.

— Чудесное место. Но не знаю, как поползу вниз.

— Ты устала, богиня. Не надо никуда ходить, сейчас, — Ганконер подошёл к краю скалы, и меня снова сплющило от крика, которым призывались драконы.

На скалу взлетел только тот, что поменьше, большой остался внизу, и в него загрузились служанки.

— Блодьювидд, ты полетишь со мной или с ними?

Я призадумалась. В паланкине мне не понравилось, но лететь с Ганконером? Он смущает меня. Но потом вспомнила, что к десяти харадримкам в паланкине добавился ещё жирный жареный индюк, а там и без него тесно было, и решительно согласилась — когда я ещё верхом на драконе покатаюсь!

Черная тварь зашипела на меня, и зрачки у неё были, как грязно-алые щели, но Ганконер прикрикнул, и дракон опустил шею, на которую я кое-как взобралась и потихоньку опустилась пониже, туда, где была удалена одна воротниковая чешуйка, и в получившемся углублении уже сидел Владыка, держась за поводья.

Вся жизнь промелькнула перед глазами, когда дракон мягко оттолкнулся от земли и начал набирать высоту. Ганконер не давал заскучать, периодически заставляя его пикировать над красивыми, как владыке казалось, местами, и полёт был сродни катанию на американских горках. Упасть я не боялась — мышцы у Ганконера были как сталь, и держал он очень крепко и осторожно. Но смущал — вроде бы и не специально, но дыханием в ухо, и тем, как прижимал, и как поправлял мои волосы, которые ветер кидал ему в лицо.