Чтение онлайн

— Не спрашивай у меня больше такие глупости, богиня. Я не отпущу. Смотри, первая делегация… как раз с Пеларгирских островов, где воевал наш весёлый начальник охраны. Сегодня их много будет. Если устанешь — не мучайся, скажи, я прикажу проводить тебя к себе.

И я смотрела, как они сменяли друг друга, демонстрируя разнообразные поклоны, ползьбу и поцелуи пола, принося дары и заверения в верноподданости — и оставались. Зал становился всё многолюднее. Я хорошо запомнила только два посольства. Одно, в самом начале — потому, что Ганконер их всех убил. Я так поняла, что кто-то из властителей не признал его владычество. Или признал не так бодро, как ему казалось правильным, и Владыка разгневался. Он встал, и в зале потемнело, зашелестели потусторонние шепотки, и тени, проявляясь всё сильнее, становясь объёмными, напали на несчастных. Те тонули на суше, в живых лужах цвета битума, оглашая зал воплями, а из чёрного месива появлялись лапы и пасти, утягивавшие их вниз. Минута — и пол был чист. Ни одного человека из этой делегации не осталось. Ганконер сказал что-то на чёрном наречии — и несколько орков из свиты, поклонившись и отступив с согнутой спиной на несколько шагов, развернулись и решительно вышли из зала. Видимо, он отправил туда армию.

Вторые запомнились тем, что в числе даров привели двух белых тигров. Огромные, удивляющие лёгкостью и опасной грацией, они шли на тоненьких шёлковых поводках и были спокойными, несмотря на необычную для них, наверное, обстановку. Ганконер, равнодушно до этого смотревший на драгоценности, рабов и прочее, отчётливо потеплел и промурлыкал:

— Богиня, ручные тигры… Ты же хотела котиков? Чем богат. Прими и почувствуй себя немного счастливее, — и милостиво обратился к смуглокожим, в тюрбанах, увешанным драгоценностями послам, благодаря их.

Чувствуя, что не могу больше стоять и что золото давит на плечи, попросила Владыку позвать служанок и покинула тронный зал. Облегчённо вздохнула, увидев дневной свет и солнце, клонящееся к закату. Постояла на террасе, думая, не пойти ли погулять, но мысль оставила: темнело быстро. Что-то я всё никак на сад посмотреть не могу. Завтра. Сегодня, думаю, имеет смысл помыться раньше Ганконера. И снять наконец эту сбрую. Спросила, могут ли мне накрыть ужин в термах, только не из сладкого. Выяснилось, что в мою честь тут заведены козы, и имеется и молоко, и сыр. И что для меня могут напечь горячих лепёшек, среди гаремных служанок есть умелица. Оказывается, пока меня кормили самым лучшим, то есть сластями, служанки ели еду второго сорта: хлеб, молочное… Обрадовалась и заказала второсортной еды. Намылась с удовольствием, не смущаемая присутствием Ганконера. Отогрелась и отполоскалась от слишком сильных впечатлений. Всё-таки горячая вода всегда хорошо.

Лепёшки были выше всяких похвал: горячие, чуть сладковатые, тоненькие, из слоёного теста, и каждый слой был тонок до эфемерности. Они очень гармонировали с кислым, немножко как будто газированным напитком, напоминавшим айран. Блюдо с клубникой тоже пришлось кстати.

Куцая сорочка из мягчайших кружев, очень приятных телу, и шёлковый длинный пеньюар ощутились после золотых вериг манной небесной.

Осторожненько в наступившей темноте дошла до кресел на террасе и бездумно уставилась в опрокинутую чашу звёздного неба. Эти же звёзды светят тебе, сокол. Где ты?

Вскоре пришёл Ганконер — печальный, прихрамывающий. Я услышала, как он двигается, что для него было нонсенсом, прежде чем он зажёг несколько светляков.

— Не спишь, прекрасная? Ты помылась, поела?

— Да. А ты?

— Я не хочу. Устал. Ноют раны — на теле и в сердце. Позволь побыть с тобой…

Вздохнула и ничего не ответила, и он опустился не на соседнее кресло, а рядом, на пол, прислонившись спиной к креслу. Часть его шелковистой, кое-как обкорнанной гривы перелилась через подлокотник ко мне на бедро. Мы сидели молча, и только треск цикад нарушал тишину, а потом Ганконер погасил светляков и достал флейту. Я слышала, как вдохнул, как прижался к ней губами — и это было, как всегда: какая-то потайная нега, одновременно желание жить вечно и помереть тут же; «туман звезд, озноб, огонь, медовая роса и моя мука…» — каждый раз, как в первый. Я не знаю, сколько он играл, время как будто остановилось. Чернильная темнота ночи начала сменяться густыми сумерками, когда он встал:

— Я не давал тебе спать всю ночь, — и криво улыбнулся, — поспи хоть утром.

И повернулся, уходя.

Он всегда движется текуче, как чёрные тени у него на службе, но иногда, как сейчас вот, начинает прихрамывать, и мне приходится бороться с желанием обнять и утешить его всем, чем можно.

Нет, не всем: перед глазами встали сцены — вот Леголас вязнет в пожирающих его тенях; вот белые окровавленные волосы свисают с пояса Згарха… Нет. И я молча опустила глаза.

Монашка идет по лесу.

Неожиданно налетают пятеро мужиков и насилуют ее. После того,

как мужики уходят, монашка встает, отряхивается и шепчет:

— Слава тебе, Господи. И досыта, и без греха. © анекдот

Мне было скучно. Нет, обещанные книги привезли. По земле из Умбара в Эфель Дуайт, Горы Тени, в которых загнездился Ганконер, ползти было два месяца, но Владыка нашёл время и слетал на драконах. Однако с книгами он привёз книжника, прикупленного по случаю, и это оказался старикан южной закалки. Увидев меня, он тут же упал лицом в землю, с ужасом причитая, что повелитель заставит его умереть в муках, если он поглядит. Я перевела взгляд на Ганконера, бесстрастно смотревшего на этот цирк, и обескураженно спросила:

— Зачем он? Нужны ведь были только книги?..

— Прекрасная, ты когда-нибудь ухаживала за библиотекой?

Вспомнила, в каком состоянии обычно были две моих этажерки с книгами в прошлом мире, и примолкла. Да, я ленивое говно, а уход за библиотекой — это труд, да и немалый, и требующий квалификации. Учёный книжник нелишний. Пока я думала о разном, к Ганконеру успели подойти озабоченные приспешники, и он, кинув на меня взгляд, полный ехидства, ушёл, пожелав как следует позабавиться. Я постояла, опустив глаза и думая о Владыке нехорошо, а потом обратилась к Халаннар:

— Я сейчас уйти, чтобы не смущать достопочтенный старец. Вы показать ему жильё; проследить, чтобы он покормлен быть, устроен и ни в чём не нуждаться. Когда отдохнёт, показать, где библиотека и привезённый книги — занятий пусть.

Ушла в сердцах в сад. Всё, что Ганконер говорил про него — всё, всё оказалось правдой. Цветники, купы фруктовых деревьев, водопады, фонтаны, ручьи с мостиками из самоцветов… Всё в апофеозе цветения и плодоношения одновременно — не только, значит, эльфийская магия способна на подобное. Определённое дурновкусие в этом было — тут я понимала владыку Трандуила, ценившего естественную смену времён года. Но и красота была, и сказочность, и великолепие вечного лета.

Не удержалась, разделась и нырнула в роскошный пруд, по краям которого цвели алые лотосы. Видно было солнечные лучи, колоннами пронизывающие золотистую воду между стеблями.

Кинула взгляд на берег — оттуда уже бодрыми коршунами смотрели мои служанки.

Вышла. Тут же была окружена. У всех нашлось заделье! Держали завеси, скрывая меня не пойми от чьих глаз в пустынном саду; вытирали в несколько рук; протягивали подносы со шербетами и фруктами. Халаннар в это время докладывала, что книжника устроили. Также я выслушала скромное и раболепное, но отчётливое мнение, что купаться госпоже пристало в рубашке. Скрипнула зубами, но смолчала. Передали записку от Ганконера, для разнообразия не на лепестке, а на бумаге. Он писал, что уезжает на несколько дней. И чтобы я не скучала. И что тигров он проверил, кое-что подкорректировал — они совершенно безопасны для меня и уже выпущены в сад.

Считается, что совершенному существу скучать не о чем — всё, что ему нужно, уже есть в нём самом.

И тут мне лучше никак себя не оценивать. Я была в раздрае и скучала по Ганконеру. И по Эрин Ласгалену и всему, что оставила в нём. И боялась будущего, в котором могло ждать всякое и страшное. Тосковала, печалилась. Было ужасно одиноко. Просидела вечер на террасе, сжавшись и обхватив коленки.

На следующий день зашла в библиотеку. Старец тут же оставил занятия, упал лицом вниз и запричитал. Не услышала в его стенаниях истинного страха. Кажется, он просто так выражал возмущение моей распущенностью. Походила между частично заполненными шкафами, но ничего не выбрала, завывания мешали. Поняла, что он прогнёт меня под себя: я буду, наверное, ходить в библиотеку в парандже и в сопровождении служанок. Мысль эта настолько почему-то уела и расстроила, что почувствовала себя совсем вялой и несчастной. Поскулила, лёжа в кровати. Указала, куда поставить оперативно принесённую настоечку мандрагоры и продолжала, пока не забылась.