Чтение онлайн

— Азартные игры легко расползаются по мирам, Блодьювидд, — Ганконер заулыбался. — Какие ты знаешь: эболе, риасту, шафкопф?

Я мрачно помолчала и ответила:

— В дурака могу.

— О, эта игра мне незнакома. Пойдём, научишь, — и Ганконер открыл следующую дверь, за которой оказалась его спальня, в которой я уже бывала.

Обрадовалась — мне уже давно хотелось по-маленькому, а спросить как-то стеснялась. Потыкала в сторону небольшой двери, почти сливающейся с чёрной стеной:

— Удобства там? — и, еле дождавшись кивка. — Можно?

Почти рысцой устремилась туда, и, войдя, забыла, чего хотела. Мои удобства были верхом хорошего вкуса и сдержанности относительно ЭТОГО. Сползая по стенке, икала и взвизгивала от смеха, успокаивающе взмахивая рукой Ганконеру, обеспокоенно сунувшемуся следом:

— Всё хорошо, владыка. Я просто поражена этим великолепием. Простите, я через минуту.

Он понял и закрыл дверь.

Я ещё посидела на корточках и кое-как поднялась.

Пирамида из чистого золота высилась передо мной, и на вершине сияла скульптурная композиция «Два крылатых дракона и унитаз между». Бедный Ганконер.

Из сортира я вышла чинно, с приличным лицом, и ничем не намекнула на произошедшее.

Ганконер стоял у камина, разливая по бокалам шипучку. Кажется, ему нравится шампанское. Взяла бокал и спросила:

— А где играть будем? Тут только кровать…

Ответ был лаконичным:

— На ней. Или ты предпочитаешь на полу?

Старательно проигнорировав неприличный интонационный намёк, спокойно забралась на кровать и устроилась, опершись спиной на подушки. Они пахли Ганконером, и это сбивало с толку. И сам он, непринуждённо улёгшийся на живот на другой половине кровати, чуть ближе к ногам, а не к изголовью.

Это прошло, когда начала учить игре. Я забылась и превесело провела время, хохоча над шутками Ганконера и почти всё время проигрывая ему. Потом он учил меня риасте, простейшей карточной игре Средиземья. Тут я проигрывала не почти, а всё время, и втихаря радовалась, что не на раздевание играем. Он бы меня в два счёта без ничего оставил. Смутилась только в самом конце, когда начала зевать и сказала, что мне пора. Ганконер помолчал и вдруг повернулся с живота на бок. Я, скользнув взглядом по вздутию в паху, отвела глаза. Отвернулась, чувствуя, как лицо заливает краска, и трусливо начала сползать с кровати. Ганконер мягко, насмешливо протянул:

— Блодьювидд, ну что ты… такая эрекция пропадает… ты же хочешь меня. После того, как ты потрогала мои уши, я не сомневаюсь в этом.

Трясясь от жара и от озноба, отрицательно покачала головой:

— Мне пора.

Ганконер встал с постели и вздохнул:

— Я провожу тебя.

Через сад шли молча, и прохлада дождя не могла остудить мои пылающие щёки. На пороге спальни Ганконер тихо укоризненно спросил:

— Что, оставишь меня сгорать от желания, и сама опять будешь пить мандрагору? Сладкая, зачем ты нас мучаешь?

Стыдясь, всё-таки спросила:

— А ты? Пойдёшь к кому-то из харадримок или позовёшь демоницу?

Он удивительно долго молчал, и я уже подумала, что он не ответит, но он ответил:

— Нет. Замена горька, давно перестал пытаться забыться так. Я вернусь, обниму подушку, пахнущую тобой — и помогу себе рукой, представляя, что меня трогаешь ты.

Я постояла молча, пытаясь начать дышать, и протянула руку, чтобы прикоснуться к нему на прощание, но он отстранился:

— Нет! Хватит, я на грани. Боюсь наброситься на тебя прямо здесь, и начать покрывать, как жеребец кобылу. Не хочу так с тобой. Прощай, — и он резко развернулся.

Промучавшись ночь, заснула под утро и проспала не знаю сколько: за окнами всё лил дождь, и сложно было понять, какая часть дня. Как-то очень странно и нехорошо я себя чувствовала. Понятно, что тело моё находится в раздрае и душа болит, но было что-то ещё. Что-то очень нехорошее. Оделась, побродила по покоям, высунула нос на улицу — ничего. Задумчиво брела обратно, когда наперерез метнулась харадримка. Удивилась, узнав Халаннар: та обычно ходила не спеша, с достоинством. Сейчас её трясло. Она сделала над собой усилие и замерла, но посеревшие губы дрожали:

— Госпожа! Я не должна говорить, но вы дали мне свободу — я ценю. И приму смерть, какую измыслит повелитель, но не смолчу сейчас. В саду недавно схватили беловолосого мужчину. Я не видела, видела Иртханну. Говорит, он взялся ниоткуда. Тени набросились на него и скрутили, а уже потом появились воины повелителя и он сам.

Почувствовала, как и мои губы начали трястись:

— Как ты думать, куда его вести? — от ужаса говорила ещё хуже, чем обычно.

Халаннар удивилась:

— Как куда? В пыточную, конечно. Мужчина, проникший на ночную половину повелителя, должен умереть в муках!

Так, в дезабилье с ночной половины высовываться не стоит…

— Платье, быстро!

Трясущимися руками, путаясь, накинула золотые вериги и быстро, но не бегом вышла из своих покоев. Стражи было не видно, пока я не крикнула. Тут же, как из-под земли, появилось несколько монструозных орков. Черепа на груди, кожа, выкрашенная в синий цвет… урук-хаи.

— Где быть Згарх?

Меня беспрекословно повели. Згарх нашёлся в стойлах варгов, о чём-то говорил с несколькими орками. Любезно поздоровался и посмотрел вопросительно. Я постаралась принять легкомысленный вид:

— Згарх, помнить, ты хотеть показывать мне пыточную? Я смотреть сейчас.

Удивилась, что он повёл. Видно, не было никаких указаний на мой счёт, кроме как быть любезным и делать, что попрошу. Немного выдохнула.

Затаив ужас и страшное напряжение, спускалась следом за Згархом по ступенькам в подвал; шла, спотыкаясь в темноте, по неосвещённым коридорам, ориентируясь по звуку шагов орка. Згарху свет был не нужен, он видел в темноте.

— Вот сейчас, богиня, начнутся камеры, там будет интересно, — он зажёг факел.

Я не обращала внимания на зарешеченные камеры по бокам прохода, в которых было полно пленников, в ужасе жмущихся и не пытающихся привлечь внимание.

Згарх наконец остановился и довольно сообщил:

— Вот, богиня, пыточная, и в ней даже кто-то есть! — и распахнул дверь.

Оттуда пахнуло перегорелым железом, кровью, болью и ужасом.

Остановилась на пороге: у стены на жаровне пара мелких, совершенно отвратительного вида орков держали на углях железные прутья. В углу над маленьким аккуратным столиком возился с ножичками Ганконер, и блуждающая по его губам очень красная улыбочка напомнила мне день, когда он казнил по приказу Трандуила.