Чтение онлайн

Рудольф Блакори умер через два года после всех событий и через полтора года после моей свадьбы, Люк. Конечно, ее ускорили… Всего два года… — голос его дрогнул, и бывший король с усилием потер глаза большим и указательным пальцем, — и я мог бы прожить жизнь с твоей матерью. Но уже ничего нельзя было сделать, Лена была уже на позднем сроке беременна Леннардом… если бы я знал тогда… Не знаю, поднялась бы у Рудольфа рука убить тебя, если бы у тебя оставалась аура Инландеров. Не знаю, Люк. Может быть, и нужно было ему сказать? Может быть, это бы все же пробудило в его сердце милосердие?

Я женился на Лене. Я был хорошим наследником и сыном. Я относился к ней с уважением и исправно посещал ее спальню. Только мне было недостаточно, не было мне покоя, и я менял женщин одна за другой, словно искал что-то или кого-то… это я уже потом понял. Когда отец умер.

Я вспомнил все, когда он умер. Никто другой после стирания памяти бы не вспомнил… но все же кровь Инлия во мне сильна и восстановила мою память, когда влияние отца исчезло. Леннарду тогда было пятнадцать, а тебе, Люк — девятнадцать лет. Я вспомнил, но прошло девятнадцать лет. Я вспомнил, и вернулась боль в сердце, но словно похороненная под толщей океана.

Я позвонил ей, Люк. Я знал, что нельзя этого делать, но я позвонил. «Я вспомнил, Лотти», — сказал я.

— Не надо, Луциус, — только и ответила она. — Не звони мне. Не надо. Все в прошлом, я счастлива.

Король стряхнул сигарету и усмехнулся с нежностью:

— Она всегда была разумнее меня, моя Лотти. Всегда.

Я не хотел думать о ней и тебе, Люк. Но не получалось — твое имя в какой-то момент стало мелькать во всех газетах, во всех новостях. Я смотрел на тебя в газетах и видел свои и ее черты. Я ходил на стадионы и смотрел на тебя на болидах — и видел ауру Кембритча и совершенно мою тягу к скорости. Я наблюдал скандалы с твоим участием. Видел, как ты катишься на дно. Как твой взлет сменяется саморазрушением. Я заставлял прессу заминать твои проступки, убирал публикации — но не всегда была возможность делать это незаметно, Люк.

Потом начались восстания, погибла Анна с племянником. Не выдержав горя, умерла моя мать.

А семь лет назад Лотта сама позвонила мне. И попросила меня помочь тебе после очередного скандала в прессе.

— Ты знаешь, почему он такой, — сказала она. И я был готов сделать все только за то, что услышал ее голос, но ты сбежал в Рудлог. Тогда ко мне пришел твой дед и потребовал, чтобы я, когда ты набесишься, если ты оттолкнешься от дна и всплывешь, сделал тебя герцогом Дармоншир. И я пообещал. И, как ты знаешь, сделал.

С каждым годом я становился сильнее, а запреты, поставленные мне отцом, слабели. Я убирал их один за другим. Одним из первых я убрал запрет видеться с Лоттой. Но я не трогал ее и не общался с ней. Она казалась благополучно замужней… а мои информаторы исправно собирали досье и на нее, и на тебя. Я читал… и заставлял себя не звонить ей. Не встречаться. Знал, к чему это может привести. Не мог больше причинять ей боль. Она жила затворницей в Мелисенте, доучилась в институте культуры Дармоншира, в Лаунвайт выезжала лишь иногда и никогда не бывала на королевских приемах. И я все время, пока мне не вернулась память, недоумевал, почему малышка Лотти, с которой мы так славно общались, избегает меня… но у меня было много дел, и я не заострял на этом внимания.

И только благодаря тебе мы встретились снова. Только из-за тебя она позвонила мне этой осенью, Люк. Из-за тебя я вновь увидел ее на охоте — и, клянусь, она стала еще прекраснее. И знаешь, что? — Луциус выпустил дым в потолок. — Когда я увидел ее снова верхом, снова на охоте — мое сердце вдруг забилось, сын. И я понял, что все эти годы оно не билось. Ты знаешь, — он почти прошипел это, а в глазах плеснула боль, — как это страшно — жить с мертвым сердцем, Люк?

Потом был прием в Дармоншир-холле, где ты представил мне Ангелину Рудлог в качестве твоей невесты. Там была Лотта… и я танцевал с ней. Касался ее… и не выдержал, сказал, что нам нужно поговорить. Тайно. Она очень не хотела, но ей пришлось согласиться, чтобы не привлекать внимания, — и мы условились встретиться в каморке под лестницей. Раньше туда даже слуги не доходили, — он усмехнулся. — Ну а дальнейшее ты видел.

… — Лотти, ты здесь?

Темнота.

— Разве ты оставил мне выбор, где быть, Луциус?

Смешок.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Ты об этом хотел поговорить? Тогда я ухожу.

— Стой, Лотти.

Вздох. Перехваченная ладонь в руке теплая, нежная.

— Говори, что хотел. До сих пор не верю, что согласилась встретиться с тобой здесь. Как дети, Луциус. Когда Магдалена в особняке!

— Не будем о ней. От тебя все так же пахнет розами, Лотти.

— Ты серьезно, Луциус Гарольд Инландер? Не верится… просто не верится, что ты так и не поумнел за эти годы.

— Как я виноват… как я виноват… боги, все как вчера было.

— Нет. Не надо. Замолчи. Замолчи!

Рука закрывает рот — и он целует ее пальцы, закрыв глаза.

— Я соскучился. Ты такая теплая… как же я соскучился, милая.

От нее пышет яростью.

— Ты думаешь, ты можешь так поступить? Просто прийти спустя тридцать шесть лет, обнять меня, сказать «я соскучился», и все, я растаю?!

— Но ты таешь. Я же менталист, Лотти… мне даже не надо читать тебя.

— Ох, помолчи, Лици. Какой же дурочкой я была. И сейчас… тоже.

— Я тебя сейчас поцелую.

— Я не разрешаю, Лици.

— Я не спрашиваю, Лотти. Не спрашиваю. Боги… целая жизнь без тебя. Целая жизнь… ну, не плачь. Не плачь, прошу. Мы были детьми… глупыми детьми… но сейчас я — король, и нет больше никого, кто разлучит нас.

— Ты снова ведешь нас к беде, Лици.

— Нет… нет. Теперь все будет иначе, моя любовь…

— Твоя мать слишком милосердная и любящая, — продолжал Луциус. — И я этим беззастенчиво пользуюсь. И очень надеюсь провести остаток жизни с ней… если отец-Инлий позволит.

Он покачал головой и устало, тяжело засмеялся.

— Он ведь так и не явился нам, Люк. Ни Инландерам, ни Блакори. Более того, когда мы пришли на тризну в день его памяти, первого февраля, усыпальница была сплошь окутана хрусталем, а мост исчез, и ветра-охранники не отвечали нам. С тех пор она и не открывалась. Это стало для нас всех ударом… ведь только в ноябре я женился на Лене. Я не понимал, что не так, но видел взгляды, которыми обменялись Рудольф и мой отец. Ощущал и страх, и ненависть, и жалость ко мне со стороны отца, и не понимал. Что случилось? Почему мы, белые дома, стали еще более неугодны первопредку?

Отец на мой вопрос тогда ответил, что все из-за того, что они с Рудольфом так и не изжили ненависть между собой. И что, возможно, когда умрут они, мне усыпальница откроется, и Гюнтеру тоже. Но нет, не открылась… я потом понял, почему, когда вспомнил. Мы предали кровь друг друга этой войной, Рудольф предал свою кровь тем, что не пошел нам навстречу, я предал свою кровь тем, что хотел опозорить Лену и отказался от тебя… и мы все предали любовь. Только Гюнтер ни в чем не виноват, но он наследует грехи своего отца, и мне жаль его.