Чтение онлайн

— Это называется взрослая жизнь, сын, — говорит Луциус-старший тем самым страшным стылым голосом. — Так она выглядит. Только вместо меня просителем должен был быть ты.

— Прости, — Лици встает и тут же опускается перед отцом на колени. — Прости, папа.

Отец касается его головы и вздыхает.

— Остается самое тяжелое. Поставить в известность Кристофера и твою жену.

— О чем? — глухо, не поднимая головы спрашивает наследник.

— Вы разведетесь сегодня же, благо боги не запрещают разводы, — отвечает король. Луциус поднимает на него полные муки глаза, и старший спрашивает, глядя на него: — Или ты выберешь войну? Подумай, Лици. От одного твоего решения мать твоей любимой оказалась на грани безумия. Твоя мать пьет таблетки и молится, хотя она ничего не знает, она считает, что ты в море. Ты хочешь принять второе решение, которое затопит страну кровью?

— Давай уберем Рудольфа, — хватается Лици за последнюю ниточку.

Луциус тяжело усмехается.

— Знаешь, что я бы сделал, если бы знал то, что знал до нашего прихода Рудольф?

Младший все понимает. Недаром его учили.

— Оставил бы письмо, где изложил все соображения и то, что если произойдет внезапная смерть, то это наверняка убийство, и указал на нас? — говорит он.

— Да. Даже если бы я решился разгневать отца, нужно было делать это раньше. Но я не думал, что ты так влипнешь, Лици, — отец гладит его по голове. — Я надеялся, что ты одумаешься. Ты женишься на Лене, сын.

Лици мотает головой.

— Да, — жестко говорит старший и от ментального давления принц вынужден склониться. — Так или иначе, я заставлю тебя. А с Лоттой придется решать. Ее нужно будет выдавать замуж… Кандидат в мужья для Лотты уже есть. И что-то делать с ребенком.

— Если ты убьешь его, я убью себя, — глухо предупреждает наследник. Сил в нем остается только на это смешное сопротивление. Противостояние двух взрослых показало ему мир, где нет игр, только политическая целесообразность. Его будущий мир. — Почему ты не сказал Рудольфу, что Лотти беременна? Это же воля Инлия, отец! Это воля Инлия!

Старший с жалостью смотрит на него.

— Рудольф готов убить Шарлотту Мелисент, — напоминает он. — Он готов убить десятки тысяч людей, направив на нас армию, и разжечь вторую войну. Ты желаешь смерти своему ребенку?

— Он мог бы одуматься, — почти шепчет Лици. — Разве он бы решился уничтожить прямую первую кровь Инлия? Он одумался бы, отец.

— Нет, — горько говорит Луциус-старший. — У Рудольфа своя боль, своя беда, своя вера. Он уязвлен и зол прошедшей почти проигранной войной, вдобавок ты разозлил его намерением в адрес его дочери. Его бы не остановил ребенок. Только он потребовал бы убрать его, Лици. Или сразу бы объявил войну, услышь о нем. Лици… я все же сильнейший сын Белого на Туре. Ты не заметил, он не заметил, но я давил его ментально, чтобы он согласился… и не вышло. Слишком крепки его убеждения. Заметь я в Рудольфе хотя бы малейшее колебание, хотя бы эхо мысли о том, что он может отказаться от вашего брака, и я бы додавил, и известие о ребенке стало бы последним аргументом. Но он убедил себя, что этот брак — это спасение наших семей. Возможно, он и прав… и отец-Инлий простит нас за то, что мы натворили.

— Или нет, — глухо выдыхает наследник.

— Плохо, что вы успели пожениться, — словно не слыша его, продолжает отец. — Неизвестно, хватит ли короткого периода вашего брака для определения этого ребенка отцом-Инлием Инландерам, или он будет бастардом. Если первое — Рудольф узнает и точно постарается его уничтожить. Я обсужу с Кристофером, что нам делать.

Наследник встает и подходит к окну. Еще даже не вечер, а ощущение, что вечность прошла. Он пробует свой ветер осторожно, легко — но никак. Отец все заблокировал.

Луциус-старший следит за ним спокойно. Он знает, что сын никуда не денется.

— Я запрещаю тебе причинять себе вред, — говорит он приказ, и эти слова тоже отпечатываются в голове Луциуса. — Запрещаю тебе продолжать отношения с Шарлоттой Мелисент. Если захочешь, я заставлю тебя забыть о ней. Это тебя спасет.

— И кто он? — проигнорировав последние слова, спрашивает Луциус.

— Джон Уильям Кембритч, виконт, потомок северных Кембритчей, — отвечает отец, прекрасно поняв, о ком сын. — Его нашел Дармоншир. Военный, гражданин Рудлога, титул межгосударственный. Сейчас служит в Лесовине. Очень амбициозен, умен, понятлив, умеет молчать. Красная кровь сильная, но и белой достаточно. Самое главное, он похож на Лотту, а это важно, если у нее будет бастард. У него есть старший брат, граф, он бесплоден, слаб здоровьем, поэтому в будущем Кембритчу перейдет титул графа и несколько крупных поместий. Поэтому никто не удивится этому браку. Он честолюбив и за помощь в продвижении на политической ниве в Рудлоге и хорошее приданое, будет готов закрыть глаза на ребенка. И признать его своим. А знать, чей он, ему не обязательно.

Лици продолжает смотреть в окно. Болит сердце, в горле сухо. Он представляет, какими глазами на него будет смотреть Лотти, и вдруг сгибается в сухом рыдании, почти воет, желая выблевать эту боль, умереть и не делать того, что придется делать.

— Я могу сам сказать ей, — тихо говорит отец. — Ты можешь вообще никогда не видеть ее больше.

Наследник продолжает корчиться у окна, потому что то, что происходит внутри, несовместимо с телом и со здоровым рассудком. Отец ждет. У него много терпения. А что он чувствует — неизвестно. Как он скрывает сочувствие и жалость? Как может так решать чужие жизни?

Неизвестно, сколько проходит времени, когда Лици находит в себе каплю сил действовать дальше.

— Нет, — наконец, отвечает он сипло. — Ты говорил про взрослую жизнь. Я сам скажу. Я соблазнил ее, влюбил в себя, украл, оплодотворил и предал. Я испортил ей жизнь, отец. Я хочу в ее глазах остаться хотя бы не трусом.

Когда они возвращаются в кабинет Дармоншира, Лици смотрит на сидящую в кресле Лотту — и она сразу все понимает. И он видит, как тает в ее глазах, разбивается в клочья жадная, бесконечная надежда, которую она испытывала…

…— Прошу, — говорит Лици, — дайте нам с Лоттой несколько минут.

Герцог Дармоншир смотрит на короля. И тот кивает.

— Они никуда не денутся, Крис, — обещает он. — Пойдем.

Закрывается дверь кабинета. Шарлотта сидит и молча смотрит на Луциуса. И он не в силах сделать к ней даже шага. Он хотел не выглядеть трусом? Он и есть трус. И подонок.

В конце концов встает она, подходит, обнимает его крепко-крепко, и он прижимает ее к себе и закрывает глаза.

— Все кончено, да? — спрашивает она едва слышно.

Он целует ее в макушку, судорожно переводит дыхание.

— Я ошибся, Лотти, — говорит он, и голоса нет, приходится почти хрипеть. — Я надеялся, что они не пойдут против воли Инлия… но я оказался неправ. Прости меня… прости меня…

Она поднимает залитое слезами лицо к нему и одновременно строго и нежно смотрит на него. Так, как умеет смотреть только она, так, как на Луциуса никогда не смотрел никто. Словно она все знала с самого начала и не удивлена.

— Мне не за что тебя прощать, Луциус Гарольд Инландер. Я согласилась быть твоей осознанно. И несу за это равную ответственность.

Он целует ее в щеки, в глаза, в губы, не может остановиться. Они оба задыхаются и словно тонут в болоте горя.

— Нужно было жить с тобой в том доме, пока не родится ребенок… и дальше.

— Нас бы все равно нашли рано или поздно, — качает она головой. — Лучше уж так… чем если бы я успела поверить, что действительно могу быть твоей женой, Лици. Во всяком случае, — она улыбается сквозь слезы, — яблони уже почти успели отцвести. Я ошибалась в тебе.

Он закрывает глаза от чувства вины.