Чтение онлайн

Гройс замолчал, ожидая ответной реплики. Левашов должен был сказать, что к геронтологу, пожалуй, поздно.

Но хозяин молчал.

– Вы не поверите: они договорились, – с восхищением сообщил Гройс. – Лиду предупредили, что готовы только на имитацию самоубийства, причем по месту работы Пети. И она согласилась. В назначенный день, когда заранее было ясно, что все разъедутся, она впустила незнакомого человека с черного хода, отдала ему ваш наградной «Бердыш», потому что код от вашего сейфа Лида, естественно, знала, и они вместе зашли в комнату Петра. Убийца его застрелил так, чтобы всё выглядело самоубийством. Подбросил записку, поработал над замком и ушел. Если вы сверите, во сколько был сделан выстрел и когда Лида сообщила о нем охране, увидите зазор в семь минут. Это время понадобилось, чтобы запереть дверь. Затем Лида подняла тревогу – и всё пошло так, как должно было идти. Но, видите ли, Александр Иванович, как вы недооценили вашего дворецкого, так и Лида недооценила тех людей, которые убили для нее Петра. Собственно, они и так бы его прикончили, если бы выяснили, кто стоит за шантажом. Незамысловато зарезали бы на выходе из подъезда… Но для Лиды они придумали имитацию суицида. А всё потому, что она ваша дочь.

На этот раз хозяин пошевелился. Он потянул руку к старику, как если бы собирался заткнуть ему рот. Но в этом движении не было силы. Казалось, внутри него ворочается что-то невыразимо ужасное и прорывается наружу хаотичными жестами.

– Вы понимаете, к чему я веду? На убийце была видеокамера. – Старик разжал пальцы, и телефон со стуком ударился о столешницу. Он подтолкнул его к Левашову.

Холодок, сосущий сквозняк из сердца распространился в подбрюшье. Александр Иванович, издав странный причмокивающий звук, взял телефон и разблокировал экран.

Дальше ему оставалось только смотреть.

Когда видео закончилось, Левашов испытал нечто вроде облегчения. Всё жуткое, что ему представлялось, обрело форму и имя. Подвешенный в невесомости двадцать минут назад, он ощутил под ногами твердую почву.

Ему вспомнилась та первая мысль при виде старика: «Он будет просить денег». Левашов даже смог оценить иронию ситуации: тот действительно пришел за деньгами, но совсем не в тех масштабах, которые представлял Александр Иванович.

– Сколько? – коротко спросил он.

Всё было ясно, и исполнять ритуальные танцы он считал излишним. Старик поначалу казался ему жизнерадостным болваном. Затем – помешанным, причем на какой-то идее, недоступной Левашову. Теперь Александр Иванович наконец-то разглядел дельца.

Гройс смотрел на него с выражением, которое Левашов не мог истолковать. Всё шло не так, и он не понимал почему.

– Сколько? – повторил он. Голос у него дрогнул.

Глаза старика блеснули по-волчьи. А затем он улыбнулся.

Левашова продрал озноб. Гройс выглядел как наркоман, словивший приход, и Александр Иванович наконец-то осознал, что все это было продумано с самого начала, с первого визита старика в нелепом обличье энергопрактика.

– Если не деньги, то что вам нужно? – с излишней торопливостью спросил Левашов. – Что вы хотите?

– Видео, которое вы посмотрели, уже в прокуратуре, – сказал Гройс. Он наконец-то перестал улыбаться и снова выглядел деловито и даже чопорно. – Нанимайте адвокатов, делайте всё, что полагается в таких случаях… Меня это уже не касается. Телефон оставлю вам на память.

– Почему? – Левашов действительно пытался понять. – Это что, принципиальность? Она еще ребенок, ее просто заставили, видно же, что ей страшно, она еле ноги передвигает…

Гройс поморщился:

– Прекратите. Даже для отцовской любви эта слепота чрезмерна. А что касается вашего вопроса… Видите ли, спрашивать, что я хочу, нужно было раньше. Намного раньше! Когда вы прислали человека в мою гостиницу и сообщили, что она вам нужна. Когда вы не удосужились даже приехать лично, чтобы предложить мне сделку, от которой я не смог бы отказаться. Когда вы отжали у меня «Чайку», вышвырнули меня из моего собственного отеля, снесли его, а на очищенной земле возвели свой очередной пансионат.

В горле Левашова клокотал невнятный хрип. Он не сразу сумел оформить его в слова.

– Это всё из-за твоего сраного отеля?!

– Это всё из-за того, что ты уничтожил то, что было мне дорого, – сказал старик. Он больше не говорил Левашову «вы» и не ухмылялся. – Походя забрал то, что тебе приглянулось. А меня отбросил, как мусор. Лида – достойная твоя наследница. Чтобы забрать то, что ей понравилось, она убила Селиванова. Ты отобрал мое сокровище. Я отберу твое. – Он неторопливо пошел к двери.

– Не получится у тебя ничего, – с усилием сказал Левашов ему вслед.

Гройс обернулся и несколько секунд рассматривал его, словно запоминая.

– Уже получилось, – сказал он и вышел.

Утро было такое, как ему нравилось: прохладное, облачное, но без намека на дождь. После пятидесяти Гройс перестал любить жару. Превратился, как он сам говорил, в северную ящерицу.

Он размышлял, не поехать ли в августе в Карелию, когда вошел Маевский.

– Холодрыга какая! – Он положил перед Гройсом газету и погладил Беляшика, спавшего у старика в ногах. – Михаил Степанович, откройте тайну: чем вас новости в планшете не устраивают?

– Тем, что они не на бумаге.

Айнур появилась, как всегда, бесшумно и поставила на стол кофе.

– Вам просто нравится чувствовать себя барином, – добродушно поддел его Никита. – Чтобы все вокруг вас суетились и хлопотали.

Гройс не удержался от ухмылки: Маевский был не так уж и неправ.

– Видишь ли, Никита, – неторопливо начал он, сделав первый глоток, – мы живем в мире исчезающих привычек. Ничего из того, что я делал в детстве, не сохранилось. Я выбегал во двор, чтобы отдать точильщику старые ножницы, покупал совхозное молоко, которое разносили в бидонах, просыпался под радио, выбивал ковры на свежем снегу, бросал пятак в кассу автобуса и съедал счастливый билетик, пил на улице из автомата с газированной водой, сдавал пустые бутылки, обменивал макулатуру на книги и таскал в кармане двухкопеечные монеты, чтобы позвонить из телефона-автомата. Ничего этого больше не существует. Даже еда изменилась непоправимо. Нет больше ржаного хлеба, который я любил в юности. Он исчез навсегда, как и сливочный пломбир. Пойми меня правильно: это не ностальгическое брюзжание – я лишь объясняю, как сильно изменился мой мир. У меня нет особых сожалений. Но кое-какую память о прежнем мире и о прежнем себе я хотел бы сохранить. Мне помогают в этом две вещи: газеты и бумажные письма.

Маевский кивнул: каждую неделю он опускал в почтовый ящик минимум пять конвертов.

– Письма и газеты – вот два крошечных островка, что остались от необъятной земли. Земля эта затонула. Она покрыта водой, непроницаемым слоем, и только во снах я иногда ныряю – туда, где хлопает на ветру сырое белье, смеется отец и мама зовет меня домой. Прости уж старику эти причуды…

Несчастный Маевский не знал, куда девать глаза.

– Да я вообще не в осуждение, вы чего…

Он поймал острый насмешливый взгляд Гройса.

– Вы надо мной издеваетесь! Нехорошо, Михаил Степанович. Я, может, чуть слезу не пустил!

– Хе-хе! А нечего попрекать старикашку его привычками, нечего.

– Пр-р-ролетарий! – крикнул Прохор, сидевший на своем дереве.

– Неприличными словами не выражаться, – сказал ему на это Маевский. – Ладно, я на рынок. Заказы, пожелания?

– Даже не знаю… – Гройс задумался. – Пресыщен я, Никитушка, ничего мне не нужно. Если что-то вспомню, напишу.

– Из телефона-автомата позвоните, – язвительно сказал Маевский. – Кстати, новости сегодня безрадостные. Если не прочтете, ничего не потеряете.