Чтение онлайн

Никита обхватил голову двумя руками и замер, как вратарь, пропустивший гол. Точно! Старая тетка, представившаяся уборщицей! Она могла сообщить Пономареву, что он заглотил наживку и отправился к Желтухину домой… А уж рассчитать время, когда они все сойдутся в одной точке, – пара пустяков!

– Подождите… – начала Айнур. – А кто такой тогда Католик? Вы его видели?

Гройс начал тихо смеяться. Видел ли он? О да. Хотя и не сумел распознать в неуемном доброхоте, суетившемся со стаканом воды. Круглолицый толстяк, забавный комедийный персонаж…

– Ох, красавец… – пробормотал он. – Когда редакторша направилась к его актеру, как он ее ловко перехватил! Изящно, непринужденно! А главное – до чего естественно! Идеальный дирижер – тот, которого не заметно на фоне оркестра.

– Кто это, Михаил Степанович? Кто?

Гройс опустил веки и некоторое время молчал. Потом заговорил, не открывая глаз:

– Я был уверен, что Домбровского прозвали Католиком из-за фамилии. Всё совпадало: у него же польские корни. Но известно ли вам, дорогие мои, как иногда называют руководителя хора певчих в католическом храме? Его называют «кантор». Цепочка чуть посложнее, чем от католицизма до фамилии «Домбровский», но догадаться можно было. Католик – это заместитель Домбровского, Ян Канторович.

Дождь зарядил с самого утра. Стекла умылись до голубизны, по фасадам потекли струи воды. Воздух запах взбитой пылью и одновременно чистотой.

Он вышел на четвертом, отряхиваясь, как охотничий пес после заплыва. Хорошее было время, когда мужчины носили шляпы! А теперь что? Либо кепка, либо зонтик – самое милое и неудобное изобретение человечества. В кепке он выглядел как продавец арбузов. А зонтики любил и регулярно привозил из заграничных поездок. Обитали они в круглой подставке – яркие, точно бабочки, сложившие крылья.

Он вообще любил использовать вещи не по назначению. Зонты, например, были чем-то вроде магнитиков на холодильник. Приятный сувенир на память. Только магнитики – это дрянь. А зонтик – вещь!

По коридорам телестудии разносились всхлипы и сдавленный плач. Он вынул платок, прижал к глазам.

Навстречу ему попалась помощница Иды, зареванная и несчастная.

– Ян Владимирович, как же так? – Девушка пыталась сдержаться, но снова заплакала.

Он обнял ее, отечески погладил по спине.

– Дианочка, невозможно. Не-воз-мож-но! – Он прерывисто вздохнул. – Но нам осталось его детище. Витя хотел, чтобы мы позаботились о нем.

– Да-да, правда… Не могу, постоянно слезы льются…

Он отстранился и отечески взял ее за плечи.

– Надо плакать, Дианочка. Надо. Мы же люди, а не роботы. – Словно в доказательство, что он тоже человек, глаза его увлажнились. – Мы имеем право плакать. Имеем полное право плохо работать в эти дни, болеть, страдать, совершать ошибки. Не упрекай себя ни в коем случае. Я же знаю, ты у нас известный перфекционист…

– Спасибо! – всхлипнула она. – Вы всегда утешаете, Ян Владимирович…

Визажисты в гримерке ревели не скрываясь. Стояли кружком, как три грации, переплетя руки, и тихонько подвывали. А на столе гора коробок из-под пирожных. Сладким утешались, плакальщицы…

– Девочки мои, девочки… – мягко сказал он, постучавшись в открытую дверь. – Милые вы мои, хорошие.

Грации тут же повернулись к нему губами. Тьфу, черт! Рот Фронт какой-то… Пора бы уже привыкнуть к этой моде.

Он нес понимание и жалость, и грации тоже приникли к нему.

– Всё время кажется, что он вот-вот появится здесь, – сказала одна.

– Я буквально голос его слышу, – добавила вторая.

– Это вообще пройдет когда-нибудь? – со страданием в голосе спросила третья.

Он с трудом удержался от смеха. Люди ужасно забавны в своих крайних проявлениях: в ненависти, скорби, любви… У этих троих скорбь была старательная, ученическая, и если бы никто не смотрел, каждая из них с облегчением вернулась бы к своим делам.

– Писатель Джон Грин сказал: «Горе нас не меняет, оно раскрывает нашу суть». А еще он сказал, что только труд излечивает скорбь. И сладкое, – добавил он неожиданно. – Закажите торт, девчонки, и съешьте в память о Вите. Он бы одобрил. Любые траты утверждаю – ну, в пределах разумного, конечно. Но в вашей разумности я никогда не сомневался.

Так он продвигался по коридору, притормаживая на каждом шагу. Мужчинам молча пожимал руку, задерживая рукопожатие на две секунды дольше обычного, – это символизировало общую утрату и заодно преодоление. С женщинами позволял себе теплые объятия. Когда он вошел в свой кабинет, по щекам его текли крупные слезы.

– Ну наконец-то, – сказал Пономарев.

– Здрасьте, – буркнула Марина.

Он повернул ключ, тщательно вытер лицо и сунул платок в карман.

– Плачь и смотри! Со стороны! – вполголоса пропел он, пританцовывая в сторону своего стола.

Двигался он, несмотря на полноту, изумительно грациозно и легко.

– Вообще из другой оперы, – заметил Пономарев.

– Ну-ну, покритикуй меня еще!

– Песня реально о другом…

– Сначала гони должок, Сашенька! – Он плюхнулся в кресло и просиял им навстречу широкой улыбкой. – Я же говорил, что никто разницы не заметит! Талант! Как он запел еще из коридора, а? Это, между прочим, его находка! «Голос входит прежде лица и подготавливает почву для его появления». Прямо птица-пересмешник. Игра-а-ай, рассвет-чародей, на флейтах ветров, на струнах дождей! А вы еще спорили…

– Был один момент, когда всё чуть не накрылось медным тазом, – заметила Марина.

– А-а-а, это когда Ида к нам рванула? У нее глаз-алмаз, да. Но не разоблачили же? Не разоблачили!

– Вы вмешались, – сказал Пономарев, отсчитывая купюры.

– А не было такого уговора, чтобы я не вмешивался!

Кантор деловито спрятал выигрыш в портмоне и крутанулся в кресле.

– Ладно, Мариночка Яковлевна, дай-ка я на тебя посмотрю поближе.

Она не двинулась с места, но света из окна было достаточно. Кантор, прищурившись, разглядывал обвисшее лицо, провалившиеся серые подглазья и запавшие губы.

– Краше в гроб кладут, – резюмировал он. – Твое счастье, что Домбровский сыграл в ящик. Сейчас всё можно списать на душевные страдания. А то зарядили бы тебя на полный чекап, потому что выглядишь ты, извини, как после группового изнасилования. Как выбралась от Калинникова?

Марина плотнее обхватила рюкзак: новый, темно-синий.

– Вам подробностей очень хочется? Может, потом как-нибудь? Вроде бы есть что обсудить…

– Ну, как скажешь, – помолчав, согласился Кантор. – Чирикни только мне на ушко, подчищать надо ли за тобой?