Чтение онлайн

– Ты осознаешь вообще, что нас там грохнуть могут как нефиг делать? – тихо спросил Маевский.

Она кивнула и отмахнулась, как от чего-то малозначимого. Какую-то новую идею Айнур явно нащупала, потому что вернулась в кухню и придвинула табуретку к Буровой.

– Михаил Степанович у Калинникова. – Айнур не стала тратить времени и сразу перешла к делу. – Мы его оттуда вытащим. Ты нам для этого нужна.

Бурова смотрела на нее не мигая.

– Надо загипнотизировать охрану. Войти внутрь. Отыскать Гройса. Вывести наружу. И чтобы мы уехали. Все. Тогда получишь Павлушу обратно.

Глаза Буровой по-прежнему напоминали два тухлых болота, но теперь в них мелькнуло подобие жизни. Словно под слоем ряски сверкнул малек, серебристая иголочка.

– Я без сына не могу… – начала она.

– Придется, – прервала Айнур. – Рюкзак останется у меня. Если ты не сможешь сделать того, что нам нужно, Павла больше не увидишь.

Бурова осела еще сильнее, расплылась, как куча подтаявшего грязного снега.

– Невозможно.

– Ты раньше не пробовала, – уверенно сказала Айнур.

Еще одна рыбка в илистой грязной воде. Мгновенный росчерк чешуи.

Маевский осознавал, что если Айнур права, они своими руками вручают Буровой оружие против самих себя. Никакого Павлушу они, естественно, не отдадут, но если та научится вводить в гипноз и без него, участь их незавидна. «Да она по-любому незавидна, – оборвал себя Никита. – Что ты разнылся».

Один черт кто-нибудь доберется до них, не Католик, так Калинников.

Когда шлагбаум отъехал вбок, Маевский удивился. В глубине души он был уверен, что транспондер не сработает. Это была магия Гройса, и действовала она только рядом с ним. Но Гройс неизвестно где, а они – тут, в «мерседесе», медленно катятся по дороге, и даже сонный охранник на въезде не провожает их взглядом.

Бурова сидела рядом с Никитой. Айнур с Павлушей – сзади. Он так и подумал: «Айнур с Павлушей», и, поймав себя на этой мысли, вздрогнул.

Бурова больше не единственный псих тут.

Они все чокнутые.

Им пришлось, само собой, развязать ей руки. Была бы воля Маевского, он бы ее посадил на строгач, как алабая. И током бы еще шарашил время от времени. Вместо этого они ее освободили, и всю дорогу Бурова растирала запястья. Медленные однообразные движения нервировали Никиту.

Но Бурова вела себя спокойно. Смотрела в окно. Как-то проявила себя только раз, когда Маевский включил радио, чтобы не ехать в давящей тишине, и она без единого слова его выключила.

Ну и ладно, покладисто сказал он себе, тишина так тишина.

Рассвело только час назад. В поселке пели птицы, солнце било прицельно Маевскому в глаз, в загоне для лошадей никого не было. Прекрасная утренняя пустота. В такие часы хорошо сидеть с удочкой над затуманенной водой. Выкуривать первую сигарету на балконе. По лесу идти, помахивая пустой корзиной. Что угодно хорошо делать, кроме того, что делали они.

– Ты из этого парка ее увез? – неожиданно спросила Айнур.

Никита встрепенулся.

– Ага… Только мы выходили с другой стороны, чтобы…

Он взглянул на Бурову и прикусил язык. Та выглядела погруженной в свои мысли, но трепать лишнего перед ней незачем.

Калинникова оказалась хладнокровной старушкой. Может, привыкла черт знает к чему за столько лет жизни с сынком-бандитом. «Нет, Калинников мать оберегал, – возразил себе Маевский. – Его разборки ее никак не затрагивали. Она, поди, до сих пор убеждена, что мальчик занимается благотворительностью. А девки-азиатки – это подопечные его фонда “Рука дающая”».

За себя она не беспокоилась, а вот песика прижимала к груди тревожно, точно малое дитя. Гройс в очередной раз оказался прав. В том, что Никита не причинит им вреда, ее окончательно убедили не его многословные заверения, а две пластиковые миски: одна для сухого корма, другая для воды. От корма Калинникова отказалась: «У Рафаэля специальное диетическое питание». А вот попить шпица отпустила. «Две миски за сто пятьдесят рублей – лучшая психотерапия для жертв похищения», – про себя сказал Маевский, наблюдая, как старушка понемногу расслабляется.

Он свернул в переулок. При виде сказочной избушки-терема сердце у него заколотилось. Они всё поставили на то, что Калинников не вернулся из ночной поездки.

А если он и не уезжал?

Самоубийственная их затея.

– Приготовились, – сдавленно скомандовал он.

Айнур что-то сказала на уйгурском – он не разобрал ни слова. Бурова, когда машина остановилась, полезла наружу медленно, как тесто из кастрюли. Она выбиралась так долго, что Никита заподозрил уловку. Но Бурова наконец выпрямилась, вытерла пот со лба и кивнула на ворота.

«Избушка-избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом», – про себя сказал Никита. Его отчетливо потряхивало – возможно, от утренней прохлады.

Он насчитал в пределах видимости восемь камер над забором. Они были похожи на змеиные головки.

Бурова враскачку подошла к воротам и нажала на кнопку переговорного устройства. Айнур и Маевский замерли у нее за спиной.

– Слушаю вас, – отозвался мужской голос в динамике.

Маевский догадывался, что уже на этом этапе они потерпят поражение. Это был не худший вариант. Однако он не ожидал, что всё произойдет так быстро.

– Поговорить бы мне с тобой, – сказала Бурова. – Поговорить бы, солдатик, посмотреть на тебя, себя показать…

– Женщина, еще раз побеспокоите – вызову поселковую охрану, – равнодушно сказали в ответ.

Какой бы силой Бурова ни обладала, через домофон ее голос не мог воздействовать. Маевский ощутил странное удовлетворение. Хоть что-то у этой бабы не получается.

Не надо было возвращать Калинникову его мать. Он сразу предложил это Гройсу. «Я ее на вас обменяю, вы понимаете или нет?» – «Я-то понимаю, а вот ты, сударь мой, не представляешь, что сделает с тобой Калинников. Он подобного шантажа не позволит и обменивать на меня свою мамашу не станет, уж поверь. А тебя найдут в два счета и выпотрошат. Наша единственная возможность – показать, на что мы способны, но не использовать его мать как оружие».

«Ну как, Михаил Степанович, показали?» – мысленно спросил Никита.

Над теремом, от которого в глубине участка виднелась только крыша, покачивались березы. В ветках кто-то оживленно трещал и насвистывал. «Дрон, стопудово», – зло подумал Маевский.

– Валим, – коротко сказал он.

Бурова сделала два шага к машине, припаркованной на обочине, обернулась к теремку и громко нараспев заговорила, почти запела:

– Идет мальчик золотой, идет за водой, не оступается, прямо идет, по дороженьке, по реченьке, по реченьке, по теплой водичке.