Чтение онлайн

Сей же час 9-летний Ваня, по обыкновению сидя за монитором, делит свое внимание между расхаживающим по детской учителем и языковыми упражнениями на экране. Они уже отработали речевую дрессировку, когда полтора часа Филлит беспощадно и многократно гонял подопечного по жесткому порядку слов в английских вопросах, парадигме с флексиями глагола "быть" и прочему запланированному материалу, добиваясь автоматических ответов и мгновенной реакции.

Филипп на собственном учебном опыте знал: хороших речевых упражнений должно быть много. Так как они подобны отработке начальных приемов в боевых искусствах.

Везде идут в ход автоматизм и условные рефлексы, а лингвистически речевые центры головного мозга следует упражнять, дрессировать как и тело физическими нагрузками. Вопрос, ответ, удар, блок, обманное движение и переход в атакующую серию…

Зато в языковых упражнениях следует напрягать память и мышление, к примеру, занимаясь подстановкой английских предлогов, послелогов или артиклей. Спасибо тут Ирнееву-старшему, сочинившему целый Эверест упражнений для интенсивного обучения языку.

Их-то и поставлял Филипп в промышленном количестве своему ученику. Без отгулов и праздничных дней. Почти ежедневно и неустанно. Без вакаций и каникул. Технологически непрерывно.

Не зря по-английски "упражняться" звучит одинаково со словом "сверлить". Так языки и надо изучать.

А также долбить, строгать или резать по дереву. Ибо самый умный обучаемый вовек глуп и ленив как бревно для самого тупого из преподавателей. Каждого необходимо заставлять и наставлять на путь истинного знания.

Если же у наставника подобно Филиппу Ирнееву коэффициент интеллекта превышает 120 американских пунктов, то результат непрерывного обучения иностранному языку достаточно впечатляющ. В этом также убедились родители Вани, выразив признательность домашнему учителю путем значительного повышения его жалования спустя три месяца интенсивных трудов учителя и ученика.

Ученик тоже помогал учителю, вовсе не пребывая в деревянном статусе пассивного реципиента остро отточенных режущих инструментов дидактики. Как мог, он вникал в характерные черты лексики и грамматики, бесперебойно вдалбливаемых ему всякий день недели, пока самостоятельно не научился сравнивать и обобщать языковые явления.

В один прекрасный день Ваня заявил домашнему учителю, что по существу не видит больших различий между родным русским языком и английским с испанским, которому Филипп по собственному почину начал его понемногу обучать.

Молодой учитель не преминул согласиться с умным учеником. Он тоже не испытывал параноидальной привязанности к какому-либо одному единственному наречию. Ведь главное — правильно выразить свою мысль и внятно донести ее до людей, а уж на каком-таком языке ее оформлять есть дело второстепенное.

К тому же в лингвистическом плане индоевропейские языки мало чем существенным отличаются друг от друга. То, что есть в одном, — любое лексическое и грамматическое явление, — непременно сыщется и в другом. Разве что оно сказано, выражено и оформлено несколько иначе.

По правде сказать, до этой филологической идеи Филипп дошел отнюдь не своим умственным путем. В отличие от Вани Рульникова, ему тому подобные мудрые языковедческие мысли с детства вдалбливал Олег Ирнеев-старший.

Потому-то и решил проверить вдумчивый учитель по отцовской методе, каков-таков коэффициент интеллекта у ученика. Протестировал и убедился: Ванькин "ай кью" зашкаливает аж за 160 свободно конвертированных и адаптированных американских умственных единиц.

Филипп Ирнеев обрадовался отличным мозгам будущего подопечного. Он отнюдь не переполнился злобой и завистью, обычными в таком раскладе для недалеких наставников казенных и частных учебных заведений.

Наоборот, свои "челы — чуваки и чувихи", он считал, должны намного превосходить окружающее стадо, состоящее не понять из кого. С виду люди-человеки, а присмотришься — скоты из скотов.

Ваню он изначально счел своим человеком, с первых же минут знакомства и взаимного распознавания умов. В нем он немедленно разглядел родственную душу, потому что его воспитанник неприязненно относился к любому, самому вроде бы невинному вранью и обману. В то время как выражения типа "святая ложь" они оба полагали гнусностью из разряда дурно пахнущих катахрез и оксиморонов.

Названия тропов для Вани не являлись древнегреческой абракадаброй. С основами стилистики и образным средствами Филипп тоже стал его знакомить, потому как намечал в ближайшем будущем заняться с ним аналитическим разбором текстов на английском и испанском.

Его ученик успешно набирал необходимый лексический запас, тогда как грамматические навыки Вани отвечали строгим требованиям и критериям второго года интенсивных занятий. Разумеется, по методике обучения Ирнеева-старшего.

Успехами ученика Филипп искренне наслаждался и разумно не скрывал того ни в коей мере.

Правым подобает похвала. Однако умных надо хвалить доказательно и убедительно.

Его воспитанника, несмотря на детскую наивность, мало кому удавалось обмануть. Ванина проницательность была ретроспективного свойства. Не враз, но поразмыслив, тот неизменно распознавал, когда и в чем ему солгали взрослые или сверстники.

Вранья он им не забывал и не прощал, потому как его память опиралась на истинные и правдивые факты, какие должны соответствовать его ясным и логичным рассуждениям, исключавшим всякую иносказательность и метафоричность. Он совершенно по-детски не желал обманывать сам себя и того же требовал от окружающих.

Выдумки и вымыслы, по убеждению Вани, годятся для книг, фильмов, игр, где все идет понарошку, но в жизни жизнь должна быть взаправду. Так, как она существует на самом деле.

И никак не по-другому. Пусть даже кому-то этого очень хочется. Вольно или невольно.

Причем неизвестно, что хуже: врать умышленно другим или непреднамеренно обманывать самого себя.

Ужасного маленького ригориста и педанта Филипп распознал с ходу. Он сам был таким сызмальства. Тоже презирал антинаучные волшебные сказки и также ничего не забывал и не прощал злокозненным сказочникам.

Подчас ему доставалась от сказителей и баснопевцев побольше, чем Ваньке. Потому как Филипп с детства бывало, нисколько не задумываясь, спонтанно отличал истину от лжи.

Это происходило довольно часто, и он очень страдал, когда его пытались обмануть. Ему почему-то было мучительно стыдно за тех, кто лжет.

Притом независимо от того, нарочно ли они это делали с корыстными эгоистическими целями, или же врали просто так, из любви к искусству для искусства.

В последнем случае он аллергически краснел от стыда. Будто бы сам соврал, а не тот, кто невольно или же с самыми благими намерениями хотел ввести его в заблуждение.